КОРНИ И КРОНЫ

ФЭНТЕЗИ

Напомним читателям: изначально жанр фэнтези – чисто английское дитя, запеленутое в кельтскую мифологию, ирландские саги и поверья. Долгое время диктатура западного фэнтези властвовала не только в умах читателей, но и на всем пространстве рынка “фантастической” литературы бывшего СССР. Но именно благодаря этому обстоятельству на российских прилавках среди книг Толкина и Говарда однажды появилось простое русское имя – Мария Семенова. Вскоре писательницу объявили родоначальницей русского фэнтези.

Мария Васильевна, как вы дошли до столь почетного звания?

– До “Волкодава” мною написаны были килограммы и километры романов из древнерусской и скандинавской истории, но в ту пору они никому были не нужны. Как вы помните, в начале 90-х годов шел вал переводного фэнтези. Самозваные переводчики терзали оригиналы, не умея двух слов связать ни по-английски, ни, что важнее, по-русски. Ну а я к тому времени была уже членом Союза писателей, английский же для меня родной с малолетства... И вышло так, что я была приглашена издательством “Северо-Запад” в качестве литературного переводчика. Тут я вплотную столкнулась с импортным фэнтези, и, честно говоря, меня охватило величайшее отвращение. Это был по пятому разу скалькированный Толкин, и уши его торчали буквально отовсюду. А ведь Толкин хорош тем, что под ним ощущаются мощные пласты европейской этнографии. Современные же авторы, вместо того чтобы читать этнографические фолианты, в основном читают дедушку Толкина. А мы читаем их – и упиваемся... Я поневоле задумалась: почему же наш, исконный материал никем не используется, хотя этнографических пластов у нас отнюдь не меньше, чем в Западной Европе? Кстати, переводила я далеко не последние книги – например, знаменитую “Сагу о копье”. Обычный набор – рыцари, принцессы, драконы, эльфы и гоблины, язык жуткий, герои на каждой странице пять раз повторяют: “У нас нет выбора”, а прикладные познания, например, по части доспехов и боевых искусств таковы, что просто руками разводишь. Люди полагают, что можно описывать сражения, не вылезая из кресла-качалки... Вот я и разозлилась: думаю, а вот я вам покажу, как надо. Стала писать “Волкодава” – квазиславянское фэнтези. В издательстве “Азбука” к рукописи отнеслись с сомнением: славяне – как-то непонятно, вот гоблины – это да! Напечатали осторожным тиражом – 15 тысяч. Это потом, когда книга возымела успех, стали усиленно переиздавать, да еще с продолжением торопить...

Как книгу приняла пресса?

Больше хвалили, но появлялись и очень странные статьи. Настолько странные, что даже и не очень поймешь, чем руководствовались их авторы.

Они, очевидно, сами запутались: все-таки новенькое, малоизвестное…

– Не в том дело. Одна критикесса в журнале “Нева” поносила меня за то, что в “Волкодаве” у моего персонажа, видите ли, ручная летучая мышь: фу, гадость какая! Нет бы ему из подземной каторги благородного коня с собой вывести, на худой конец собаку, правда? Эта же дама заявляла, что я порочу древних славян: как так можно – давать персонажу имя Блуд! Но откройте летопись, и чуть не на первой же странице вы найдете это древнее имя. Другой критик – автор статьи о моей скромной персоне в энциклопедии, выпущенной издательством “Аванта+”, – пишет, что у Семеновой психология на нуле, пейзажи под копирку, сюжетные ходы повторяются, но читатели ей “все прощают за образ светлого витязя”… Ну, хоть плачь, хоть смейся: как я могла создать образ светлого витязя, если у меня нет ни психологии, ни сюжетных ходов! Да и что такое “витязь”, мой критик явно толком не знает. Иногда в Интернет залезаю, смотрю, что там говорят обо мне, и сразу надолго пропадает желание интересоваться собственной персоной.

Это почему?

– Хочешь критиковать, ругать – делай это конкретно, с доводами. А вот просто наотмашь залепить, из общих соображений “почесать зубки” о человека, сподобившегося определенной известности, – этого я не признаю.

Фантазия только в том случае убедительна, если опирается на реалии. А реалии – это исследования, источники, в данном случае исторические, на которые вы, Мария Васильевна, опираетесь. Интересно, почему вами избрана именно славянская мифология?

– Видимо потому, что во мне сидит дух противоречия. Когда надо дружным строем идти в определенную сторону, я сразу начинаю смотреть налево-направо, искать более интересную тропинку, и это при том, что я никогда не была политическим диссидентом, Солженицына под подушку не прятала, когда его запрещали. Училась я достаточно давно, но, помню, в школе Древнюю Русь тогда преподавали отвратительно, да и сейчас, как понимаю, не лучшим образом. И персонажей оттуда, в которых хотелось бы играть, в нашей детской литературе тоже не было. Все эти робингуды, мушкетеры, капитан Блад – они там, на проклятом Западе. Если и попадался приличный персонаж в наших исторических романах, то он кончал жизнь на плахе или в Сибири... В итоге я набрела на викингов, и в какой-то момент выяснила, что они приезжали на Русь. Мне сразу стало интересно: а что же они у нас делали? В нашей школьной истории весь этот период представал сплошным серым пятном: “почти ничего не известно”. Я подумала: ну как же так, чтобы ничего не известно! За что археологи зарплату получают? Я в “публичку”, я в библиотеку Академии наук (тогда еще не сгоревшую). И оказалось, что ученые нарыли огромное количество материала, только не нашлось человека, который бы об этом рассказал неискушенным читателям. Я сейчас про славян знаю, наверное, больше, чем про викингов, с которых начала...

Есть, Мария Васильевна, для писателя, пишущего на историческую тему, немало подводных камней: например, он может прекрасно описать быт и события данного времени, но в ущерб художественным достоинствам произведения. Или создать нечто с претензией на беллетристику, но исторически не убедительное. Кстати, в вашем “Волкодаве” соблюдена пропорция: и то и другое воспринимается как жизнь – реальная и волнующая. Только писатель с художническим видением способен всколыхнуть чувства.

– Спасибо. Мне очень дороги ваши слова. Действительно, когда я пишу исторические произведения, равно как и фэнтези, на первом плане у меня некое психологическое состояние, которое я хочу внушить читателю. Жанр, сюжеты – это все технические средства. Но вместе с тем считаю своим непременным долгом вносить познавательную струю: будь то обычаи, неведомые широкой публике, или, допустим, какие-то неожиданные аспекты боевых искусств. Сейчас я пишу третьего “Волкодава”, и там все начало замешено на поединках собак, подчеркиваю, речь идет не о вульгарном стравливании собак, а именно о поединках. Это очень разные вещи. А наш читатель, увы, очень мало знает об этом...

В “Волкодаве” время примерно соответствует VII–VIII векам – преддверию христианства на Руси. Вы специально выбрали это отрезок времени?

– Как раз исторический момент принятия Русью христианства меня меньше всего интересует. И наше язычество для меня представляет интерес само по себе, а не просто как “преддверие” чего бы то ни было. Христианство, на мой взгляд, хорошо прижилось у нас именно потому, что не вступало в противоречие с традиционным мировоззрением славян. И то, что мы сейчас называем православием, на самом деле симбиоз. Когда начинают говорить о какой-то бескомпромиссной борьбе нашего христианства с язычеством, меня это забавляет, потому что христианство, когда начало укореняться на Руси, быстренько впитало земледельческие поверья славян, ибо поняло: бороться с ними – все равно что бороться со сменой времен года. Народ, извините, не поймет... Простейший пример: Масленица существовала задолго до христианства, и церковь даже не пыталась отменить ее, а просто приспособила к собственному календарю. И таких фактов множество.

В вашем “Волкодаве” культ силы, бесконечные войны, поединки… Это что – отголосок скандинавской мифологии или попытка представить славян как народ воинственный и неукротимый?

– Культа силы у меня решительно нет, есть просто сильные герои, которые стоят за добро – и на это при необходимости употребляют свою силу. Нет такого культа и в скандинавских сказаниях. Скажем, постоянно сражающийся Тор – очень даже приличный бог, кстати, нашему Перуну он двоюродный брат – тоже молнии, громы, всякие электрические явления. И дерется он вовсе не потому, что ему это особое удовольствие доставляет. Он защитник мира людей от злых великанов и прочей нечисти. А все молитвы у скандинавов в языческие времена были о мире и урожае. Поэтому сказать о них, что это какой-то “особо воинственный” народ – отнюдь и отнюдь. А что касается сказаний... Не следует путать поступки мифологических героев с поступками обычных людей, потому что поступки (это не мои слова, а рассуждения серьезных ученых) персонажей легенд совершаются вне пределов ежедневного человеческого зла и добра. Гигантские силы на небосводе, на которые можно смотреть в благоговейном восторге и ужасе, ни в коей мере не примеры для подражания в быту!

Тридцать три богатыря Пушкина статны, величественны, но не страшны.

– Так то Пушкин, поэтическая интерпретация XIX века. А если вспомнить, что наши богатыри в подлинных былинах отмачивают? Какой-нибудь Дунай Иваныч, который проверял, действительно ли беременна его подруга, с помощью… острого ножичка. Так что утверждать, будто у скандинавских народов, в отличие от “кротких” славян, существовал какой-то специфический культ насилия, я бы не стала: все были хороши! Ну а сейчас те же шведы, чьи пращуры плавали на боевых кораблях, в отличие от нас законопослушны ну просто до омерзения...

Мария Васильевна, вопрос, может быть, банальный: за что воюют мужчины ваших романов?

– Отвечу так: в мире Конана (с которым поначалу почему-то сравнивали моего Волкодава) женщины рожают детей для того, чтобы они могли воевать и совершать подвиги. А по понятиям моего мира, мужчины воюют и совершают подвиги ради того, чтобы женщины могли спокойно рожать детей и растить их.

Невооруженным глазом можно заметить, как возросло количество пишущих дам в фэнтези. Причем задала тон, кажется, американка Урсула Ле Гуин. В чем вы усматриваете причину феминизации литературы?

– Ну, честно говоря, не задумывалась... Может быть, это связано с общей тенденцией – скажем так, женщины обнаружили, что могут быть ничуть не худшими, чем мужчины, учеными, изобретателями, артистами... и писателями. Кстати, вот вам любопытный факт. Несколько раз оказывалось, что до личного знакомства со мной кое-какие мои поклонники считали меня... мужчиной, неизвестно зачем взявшим женский псевдоним. В то же время один деятель фантастики отозвался о “Волкодаве” с пренебрежением: фи, “женский роман”...

Кинофильмы, мультфильмы, компьютерные забавы, комиксы – все это так далеко от литературы. Но, пожалуй, не это главное: стираются нравственные критерии, злодеи привлекательны “физически”, и все это при эффектной подаче в ущерб содержанию! Может быть, я не прав?

– По моим представлениям, нет высокого и низкого жанра. Любыми средствами, от романа до компьютерной игры, можно сеять разумное, доброе и светлое, давать адекватную познавательную информацию. Поэтому я категорически не согласна отметать какие-то жанры. Даже если бы не осталось другого способа прокормиться, кроме как писать, допустим, про черепашек-ниндзя, я и тут вложила бы в сюжет нравственное и познавательное начало. К сожалению, масса пишущего народа сознательно идет на создание “романов-однодневок”. Вот тогда и в книге о черепашках-ниндзя у них летучая мышь падает, наткнувшись на растяжку антенны, что есть чушь, не пролезающая ни в какие ворота, и в романах-фэнтези с мифологией и историей обращаются по принципу “здесь был Вася”. Это не профессионализм, а, проще говоря, халтура, которой я на дух не переношу, будь то комикс или исторический роман.

Вальтер Скотт, Дюма умели броско, ярко и понятно строить сюжеты, характеры, при том что специалист найдет в романах массу несуразностей: в одежде, в лексике, в исторических фактах… А все-таки читаешь с захватывающим интересом. В этом состоянии держит “на привязи” меня как читателя и ваш “Волкодав”, хотя он нагружен под завязку терминами, лексикой древнеславянского мира.

– Вы говорите – Дюма… Я его между тем страшно невзлюбила еще в подростковом возрасте. За что? За то, что несчастных гвардейцев кардинала Д’Артаньян нанизывает на шпагу, как фрикадельки на вилку, протыкает их, как деревянных манекенов. Тут он трех гвардейцев зарезал, там пятерых заколол, там еще кому-то печенку проткнул... Ну что это такое? Даже речи не идет о том, чтобы осмысливать эти смерти как трагедии, а ведь это жизни человеческие прекращались, слезы в семьях лились! Почему нам предлагают забыть, что каждый вот так походя ухайдаканный гвардеец был ЧЕЛОВЕКОМ? Нет уж, для меня всегда был интересен герой, который ни своей, ни чужой жизнью зря разбрасываться не будет. Ведь, хотим мы того или нет, наши книги чему-то учат читателя, что-то внушают ему. Относиться к убийству человека человеком, как к чему-то веселому и интересному? Нет уж, увольте...

Вы следите за литературой, так сказать, своего ряда, за тем же Никитиным с его жестким “фэнтези”?

– Обо всех, кто пишет славяно-образное фэнтези, лучше так скажу: я к ним не отношусь никак. Я просто считаю, что не вправе кого-то ругать. Например, я полагаю, что герои Никитина имеют очень слабое отношение к менталитету древнего человека, и поэтому его творчество мне не близко. С другой стороны, мне говорили очень продвинутые люди, что по части боевой психологии у него очень многое верно... Во всяком случае, Никитин не халтурщик, он просто гнет свою линию – в отличие от определенных граждан, снабжающих свои опусы претенциозными “глоссариями”, выдающими все убожество их познаний. В общем, писатель имеет право на свою точку зрения, хотя бы она была, на мой взгляд, неправильна. Халтурить же не позволено никому. А халтурщиков в фэнтези, увы, более чем достаточно, особенно в “нашем” ряду, ведь славянское фэнтези сегодня в моде...

На поверхность выходит человеческий инстинкт. Сейчас он на другом уровне – весьма далеком от психологии романов Достоевского, Диккенса… о них говорить не приходится. Что это – тупик?

– На самом деле на поверхность выходят не инстинкты, а забота исключительно о собственных потребностях и стремление любой ценой удовлетворять их. В инстинктах-то как раз ничего скверного нет, ведь именно из них произросла вся наша нравственность. Взять, положим, моего кобеля – он Достоевского не читал, но насчет “слезинки замученного ребенка” полностью в курсе. У него мощнейший природный запрет обижать что щенка, что человеческого ребенка, он с этим родился. А вот вам обратная ситуация, инстинктами уже не запрограммированная. Пес он битый, бывший бродяга, а на занятии на него инструктор с палкой идет! Что такое палка, он очень хорошо знает, и павловский условный рефлекс приказывает: беги! Но за спиной у него хозяйка, и он вместо бегства почему-то в атаку идет... Целая духовная жизнь, мысль в глазах светится – а ведь это собака! Что касается человека, не обремененного условностями цивилизации и ведомого лишь инстинктами и рефлексами, – такой человек в фэнтези был описан. Это знаменитый Конан, создание Роберта Говарда. Ну и что? Тут же оказалось, что этот “первобытный варвар” неукоснительно следует кодексу чести и вообще настолько хорош, что уже последователями Говарда с тех пор про него написаны тонны романов... Так что беда не в инстинктах, а в том, что отсутствие нравственности позволяет употребить генетически доставшуюся разумность не на благо, а на преодоление даже того кодекса чести, который в нас самой природой заложен. Вот тогда-то и появляются настоящие монстры...

Фантасту присущ дар предвидения. Как вы думаете – фэнтези умирает?

– Когда Макс Планк юным студентом пришел к своему профессору, тот его спросил: “Чем намерены заниматься, молодой человек?” – “Теоретической физикой”. – “Ну, теоретическая физика в основном уже закончена, стоит ли браться за такое бесперспективное дело?” А теперь мы имеем ядерную физику, одним из столпов которой явился как раз Планк... В какой-то момент наверняка многим казалось, что после Толкина в фэнтези уже нечего делать. Но ведь появилось же и совершенно другое фэнтези! А сейчас “Азбука” печатает нечто уже вовсе неожиданное – романы Хольма ван Зайчика. Этот автор, блестящий знаток культуры Китая, пишет о великом государстве Ордусь, возникшем во времена Александра Невского на основе союза Руси, Монголии и Китая. Говорят, соответствующий интернетовский сайт ломится от писем: “Хотим в Ордусь!!!” Кто мог представить себе два года назад, что появится такая книга? Посмотрите в окно, вот везут по улице коляску, а может быть, в ней лежит гений, с которого в фэнтези и вообще в литературе новая эпоха начнется? Говорить: “это умерло”, “это надо похоронить” – пустое занятие. В самый разгар “похорон” обязательно появятся люди, которые знают что-то новое и хотят об этом рассказать, и “покойник” немедленно воскресает. На самом деле жанр – это дело техническое, главное – что ты хочешь сказать читателю. А что подходит для этого? Детектив? Пишешь детектив. Философская притча? Пишешь ее. На что хватает таланта.

Академик Фоменко и иже с ним с их пересмотром хронометража истории стали в научных кругах изгоями. Вы согласны с этим?

– Таких фоменко, гумилевых, кого там еще… их надо носить на руках, всячески лелеять и плодить делением и почкованием, потому что это свидетельство нормального состояния нормальной науки. Можно разоблачать эти писания как псевдо-, квази- и даже антинаучные, но одно они делают блестяще – будят мысль, привлекают внимание к той или иной проблеме, вызывают желание что-то почитать, разобраться: батюшки, думаешь, все всегда считали, что оно вот так, а оказывается, совершенно иначе понимать можно!.. Мы же с вами застали такую эпоху, когда мнение в науке существовало только одно – с подписью, с печатью. Все прочее считалось подрывом основ государства. Когда я впервые столкнулась с многообразием мнений в науке, я была потрясена и восхищена. К тому же выяснилось, что многие исторические события можно интерпретировать очень разными способами. Причем однозначно ошибочным не назовешь ни один! Взять хоть знаменитый вопрос о призвании варягов на Русь. Я могу не сходя с места перечислить десяток гипотез: кто они были, эти варяги, зачем они были и как они были. И каждую гипотезу доказать с черепками и грамотами в руках! Оказывается, ни одна не противоречит дальнейшему развитию истории. Борьба мнений в науке – это же страшно интересно! Когда я писала энциклопедию “Мы – славяне!”, я именно это в первую голову старалась показать...

Да, интересно, но одновременно к путанице приводит.

– А вы пойдите в библиотеку и читайте, распутывайте.

Мария Васильевна, может быть, пожалеем рядового читателя, которому тоже интересно, но образование, культурный уровень ему подчас не позволяет разобраться в спорах ученых. Согласитесь, в школе ученику нужно иметь четкое представление о ходе истории.

– Давайте не будем так плохо думать о рядовых читателях и особенно о подростках. Они вполне в состоянии разобраться: “Ага, вот есть много гипотез, а мне нравится такая...” Мы настолько привыкли, что нам обязательно скормят что-то определенное, да еще разжуют и в рот запихнут. А потом через двадцать лет все вдруг становится с ног на голову и мы, не привыкшие к восприятию нового, это переживаем как трагедию. Поэтому лично мне очень дорого большое разнообразие мнений. Именно поэтому, кстати, я не хочу ругать Никитина или кого еще, с которыми не согласна. Да ради Бога! Пусть человек пишет. Он прочитал одних академиков, он считает, что такая-то версия генезиса славянской мифологии для него предпочтительней, а я прочитала других академиков и поняла совершенно иначе. Пускай читатель выбирает, что ему больше нравится. Или вообще свои собственные выводы делает!

В чем вы видите для себя как писателя проблему?

– Лично моя проблема состоит в дилемме между творческими вопросами и необходимостью зарабатывать на жизнь. Будь возможность, я бы книги свои обсасывала несколько лет, человек я, в сущности, неторопливый. Но надо кормить семью, а значит, сроки выдерживать по договорным обязательствам с издательством. С другой стороны, наверное, в этом большой беды нет: известно, чтобы писатель хорошо писал, его надо немножко давить. Например, когда давила политическая цензура, талантливый автор, если хотел, все равно добивался своего и умел сказать читателю все, что желал. Кстати, интересное явление: когда цензура прекратилась, многие писатели обнаружили, что, кроме изощренного поединка с цензором, более ни на что не способны... А что касается давления материальных обстоятельств, то вспомним Достоевского – его долги так приперли, что он за 26 дней великий роман написал. Так что на самом-то деле проблема – в мере таланта и человеческой совести, не говоря уже о совести профессиональной.

Не кажется ли вам, что жанр фантастики провоцирует автора халтурить? Я, дескать, фантазирую, я так вижу…

– Я долго на эту тему размышляла. Фэнтези – это не “что хочу, то и ворочу”. В этом жанре существуют свои “правила дорожного движения”, которые, если их не учитывать, тебя самого “учтут”. Я имею в виду не законы жанра, а законы мифологического менталитета, при котором у персонажа за каждым углом боги, демоны, колдуны и т.д. Такой человек мыслит принципиально иначе, нежели мы с вами. Увы, эту специфику упорно не желают учитывать, причем конкретно потому, что просто не подозревают о ней. Я откровенно хохочу, когда авторы пишут: в лесу встретились эльф и гном, начинают знакомиться... и называют свои доподлинные имена! Но, простите меня, для мифологического сознания это все равно, что для нас встретить в темной подворотне непонятного типа – и тут же выложить ему паспорт, ключи от квартиры, где деньги лежат, документы от машины и водительские права… мы лучшему другу не оказали бы такое доверие, а тут посторонний! Имя священно и тайно, назвать истинное имя не то что человека – любой вещи – значит, обрести над этой вещью полную власть! И это не находка писательницы Ле Гуин, автора “Волшебника Земноморья”, это аксиома из учебника этнографии! В фэнтези часто лезут, не зная никакого броду и полагая, видимо, что привлекательность модного жанра все компенсирует. Но почему-то, когда пишут детектив, то придерживаются хоть каких-то правил, по крайней мере, наших милиционеров в полисменов не переименовывают, не вооружают их вместо “макаровых” “магнумами” и признают, что у вора в законе одна психология, а у домохозяйки – другая. Почему же книгу фэнтези можно населять персонажами, словно сдернутыми с улицы современного города? Фантазия хорошо работает тогда, когда опирается на мощный фундамент знаний. На пустом же месте ничего хорошего не может произрасти.

Беседу вел Сергей ЛУКОНИН

© "Литературная газета", 2002

 


Copyright and powered by Citadel of Olmer


 

[an error occurred while processing this directive]