В низкое небо смотрят глазницы 
Улиц пустых и гулких дворов. 
Медленный вихрь листает 
страницы Воспоминаний, мыслей 
и слов.
 
Не передвинешь — названы сроки, 
И не возьмёшь с собой за порог 
Писем забытых жёлтые строки 
В траурных лентах старых дорог.
 
Холодно что-то стало на свете... 
Всё обрело свой истинный вид:
Милой улыбки нет на портрете — 
Злая усмешка губы кривит.
 
А ведь когда-то — дальше от края 
— Верил, что вечно будешь любим... 
Саваном пыли след укрывает 
Времени ветер — неумолим.

1. ОЖИДАНИЕ

 

тгорел закат, и полная луна облила лес зеленоватым мертвенным серебром. Не­живой блеск ночного светила превратил тёплую медь сосен в травленый булат ста­ринных клинков. Было тихо, только чуть слышно лепетал вдалеке речной перекат. Это Звор, младший сын великой Светы-ни, спешил к матери и точил на своём пути землю, обнажая древние валуны.

Крылатая тень пронеслась между землёй и луной. Беззвучный силуэт скользнул по ветвям, по нежной лесной траве... по спине большого серого зверя, бе­жавшего через лес. Зверь был похож на волка и со­стоял с ним в тесном родстве, что, впрочем, не меша­ло им люто ненавидеть друг друга. Через лес бежал матёрый кобель знаменитой веннской породы. Мол­чаливый, легконогий, поджарый — и сущая погибель, когда доходило до когтей и клыков.

Сосновые леса раскинулись по холмам, и из рас­падка в распадок тянулась натоптанная тропа, по ко­торой жители ближнего селения ходили в гости к со­седям. Она вилась всё больше низинами. Кто полезет на крутой каменистый холм, если можно его обойти?

Пёс бежал когда по тропинке, когда напрямик, че­рез черничник и вереск. Это не были его родные мес­та, но он бежал очень уверенно, потому что знал, куда лежал его путь. Серебристый мех блестел и искрился в свете луны. А на шее у пса приминал пышную гриву широкий ошейник. Знак, которым люди издавна метят своих зверей, отделяя их от дикого мира. Ничего особенного этот ошейник собою не представлял. Не был он свит из золочёных шнуров, не был украшен резны­ми серебряными пластинками. Простая потрёпанная кожа в два слоя, соединённая дратвой. В разное время прошлись по ней чьи-то когти и зубы, виднелся даже глубокий след от ножа...

Только поигрывала в прозрачном луче большая хрустальная бусина, намертво вделанная в тяжёлый ремень.

На макушке одного холма пёс остановился. По­том сел.

Южный склон этого холма когда-то давно, много людских поколений назад, размок от непрестанных дождей и сполз вниз весь целиком, обнажив камен­ную скалу. Подобных скал по окрестным местам из­вестно было немало, но этот каменный лик превосхо­дил все прочие. Он нависал с севера над небольшой долиной между холмами, прикрывая её от колючих ветров. Внизу, у гранитного подножия, протекал Бе­лый ручей — сын могучего Звора, шустрый внучек Светыни. В какой-нибудь другой стране, менее взыс­канной от Богов реками и озёрами, Белый сошёл бы за средних размеров речушку. Здесь, однако, изо­бильный и глубокий поток десяти шагов в ширину считался ручьём.

Весной на холмах таяли снежные сугробы высотой взрослому мужчине по шею. Талая вода текла вниз, и ручей разливался. Поднимался он достаточно высо­ко — избы стояли на почтительном удалении от бе­режка, там, где присутствие печного огня уже не мог­ло оскорбить живущего в ручье Водяного. Возле са­мой воды стояла одна только кузница, да и то — на пригорке, над особо устроенной запрудой. Всем из­вестно, что у кузнеца с Водяным свой завет.

Другой и не менее чтимый завет требует устраи­вать кузницу опричь людского жилья. Это оттого, что кузнец творит Тайну и беседует с Небом, а всякое дело, требующее высокого сосредоточения духа, луч­ше совершается в уединении. Что ж, в деревне, где жили венны из рода Пятнистых Оленей, кузница бы­ла поставлена честно. Человек злоязычный сказал бы, пожалуй, — могли выстроить и подальше. Этак у болота за лесом. Человек доброжелательный указал бы злоречивому на ручей: всё-таки на другой стороне. То есть, как от прадедов повелось, — почти в другом мире, ведь все знают, что реками изначально отделе­ны друг от друга миры.

А человек приметливый тотчас рассудил бы, что и постройка, и запруда при ней выглядели совсем но­венькими, свежими. Стояли они на своём месте всего, может быть, год. Весну, лето, осень, многоснежную зиму — и ещё половину весны.

И тот, кто строил, а теперь работал внутри, очень хотел понравиться Пятнистым Оленям. Как это и сле­дует жениху, явившемуся по веннскому обычаю про­сить бус у невесты.

Несмотря на позднее время, над крышей кузницы вился дымок. Оттуда раздавался стук молотка, и тон­кий нюх пса улавливал запахи огня и железа.

Ночью купец не смеет ни продавать, ни покупать, ночью не выносит приговоров судья. Их дела обяза­ны совершаться лишь днём, под присмотром справед­ливого Ока Богов. Кузнец выше купца и выше судьи. Когда бы он ни трудился у наковальни — всё благо...

Пёс неподвижно сидел на краю каменного откоса и смотрел на деревню. Из лесу чёрной бесформенной молнией выпорхнула большая летучая мышь. Такие, с голубя, водились много южнее, а в здешних ле­сах — нет. Тутошние сородичи были слабее и мельче, драться и играть с ними оказалось неинтересно. Ноч­ной летун коснулся крылом пёсьих ушей, молча об­летел сидевшего зверя и устроился на ветке сосны у него над головой. Ярко светила луна, и было вид­но, что чёрная шерсть на загривке Мыша не просто отливала металлическим блеском, а ещё и серебри­лась — красиво и густо. Пещерные мыши из Само­цветных гор живут долго. Уж во всяком случае куда дольше каторжников, которые работают там в рудни­ках. Крылатому охотнику ещё далеко было до старос­ти. Новое украшение лишь означало мужественную зрелость.

Пёс не двигался и смотрел на деревню.

Крыши домов были низко нахлобученные, земля­ные, заросшие травой и цветами. Только возле охлуп-ней рдели, светились отверстия дымогонов.

В одном из домов отворилась дверь. Пёс вздрог­нул, подался вперёд, хвост в траве неуверенно дёр­нулся... В светлом прямоугольнике входа возник де­вичий силуэт. Девушка шагнула наружу, и дверь за спиной бухнула. Тихий ночной воздух легко разносил звуки. Девушка, нынче встречавшая свою семнадцатую весну, прошла у стены долгого общинного дома и отправилась по тропинке к ручью. В руке она дер­жала корзинку, накрытую полотенцем. Она несла ужин кузнецу, припозднившемуся с работой.

Пёс на краю обрыва лёг и опустил голову на пе­редние лапы. Вздохнул...

Почти одновременно с девушкой из леса по ту сто­рону ручья вышли олени. Рогатый вожак с подругами и потомством. Здешние олени испокон веку жили с людьми в доверии и любви. Точно так же веннам из рода Синицы желтогрудые птахи садились безбояз­ненно на ладонь, а детей рода Гадюки никогда не кусали змеи — даже когда ребятишки по недомыс­лию хватали их за хвосты.

Девушка перешла ручей по камням, заботливо уло­женным в русло, — большим, плоским, шершавым:

чтобы не сорвалась с мокрого, не соскользнула но­га. Олени, конечно, давно заметили и узнали её. Они знали всех живших в деревне. Жившие в деревне были друзья. И даже более, чем друзья. Кровные родственники. Насчёт кровного родства зверя не об­манешь, он за версту чует, где оно настоящее, а где нет. Много лет и зим, много поколений назад, буду­щая Праматерь племени спасалась от небывалого на­воднения, затопившего лес. И плохо бы ей пришлось, ибо она поранила ногу и не могла быстро бежать, — но отколь ни возьмись налетел красавец Олень, при­нял женщину на свою могучую спину, вскачь унёс от беды. А когда всё миновало — как водится, ударил­ся оземь и обернулся молодым статным мужчиной... С того пошёл род. Люди помнили об этом. И олени помнили. Пёс видел, как две юные важенки отделились от стада и первыми побежали навстречу — радостно, без робости, без боязни. Они встретили свою челове­ческую сестрёнку возле переправы. Девушка в длин­ной веннской рубахе и красно-синей с белой ниткой понёве соступила с последнего камня на берег. Слу­ха пса достиг её смех. Оленухи щекотали носами её руки, гладившие любопытные мордочки. Поздоровав­шись, лесные девчонки потянулись к корзине. Ста­рые, величавые оленухи и важный вожак немедленно заметили это и, позабыв гордиться, дружно прибави­ли шагу.

Родне в пятнистых меховых шубках досталось по доброму ломтю подсоленного хлеба. Пёс смотрел с холма на лакомившихся оленей и знал, что хлеб, ос­тавленный в корзине для ужина, был вынут совсем из другой печи. Не из той, что пекла хлеб для оленей и их родичей-веннов. Это потому, что молодой куз­нец, звонко бивший молотом по наковальне, был не родственником, а гостем. Да таким, что угощать его за своим столом, принимая в родню, было никак не­возможно.

Венны чтили старинный закон: тех не берут в мужья, с кем вместе едят. А коли уж парень из рода Щегла пришёл сюда, вознамерившись стать женихом... Женихом славницы-Оленюшки...

Пёс смотрел с обрыва на кузницу, изредка моргая.

Его насторожённых ушей достигали далёкие от­звуки двух человеческих голосов. Слов разобрать он не мог, но в этом не было необходимости. Парень с девушкой дружески болтали, смеялись чему-то...

Мыш слетел с ветки и сел на камень рядом с го­ловой пса. Тот покосился на него и вновь стал смот­реть.

Ему не требовалось бежать вниз и слушать возле двери. Он и так знал, что происходило в кузнице. Своими глазами много раз видел... в другом месте, в другом времени... в другой жизни.

Там, внутри, на опрятно обмахнутом верстаке раз­ложено браное полотенце и на нём — глиняная миса с чисто облизанной ложкой. Пришедшего в женихи — да притом ещё кузнеца — кормят так, что он капельки недоеденной не оставит, уберёт в рот даже сверх сы­та. И хлеба на полотенце не покинет ни крошки. Грех это — хлеб крошить и крошки бросать. Не можно такого содеять юному жениху. Выгонят. И от срама до старости не отмоешься.

А парень с девкой сидят на лавке возле стены, и горит перед ними светец, и шипят угольки, падая в корытце с водой. Светец, может, тот самый, что па­ренёк сегодня докончил. Со славно оттянутым, заост­рённым нижним концом и расщепами, куда вставляют лучину. Люди, слепые на красоту, для этого просто надрубают металл: держит щепку — и ладно! Но мо­лодой кузнец, конечно, постарался на совесть. Лучина у него покоится между живыми цветочными лепестка­ми, в загнутых лапках тычинок. И цветок не абы ка­кой, а в точности тот, что возле кузницы, перед по­рогом расцвёл. Расцвёл и Оленюшке понравился. То-то каждый листочек подпилком тщательно выведен. И, чего доброго, ещё бабочка сверху присела, сладкий сок пробует...

Был такой светец в иной жизни, в ином месте и времени. Далеко отсюда, давно...

Девушка любуется славным светцом, а парень лю­буется девушкой. И беда ли ему, что будущая невеста не очень стройна, и губы у неё не вишнёвые, и коса не такая роскошная, как у иных. Гнался бы за великой красой — стояла бы его кузница ныне где-нибудь в дру­гом месте. В другом роду. ан ведь нет. Здесь выстроена.

Вежливый парень не ловит мозолистыми пятернями девичьих рук, не пытается припасть устами к устам. Может, сердце ретивое в нём так и пылает, так и зовёт — ну да что с того? Он сидит чинно, мечтая про себя, чтобы вдруг рухнула в кузне крепкая крыша, рассыпались ладные стены... дали случай подхватить Оленюшку, прижать к широкой груди, на руках спасти от беды! Но не рушится кров, не падают стены. И, собравшись с духом, кузнец показывает девушке крас­ный ожог на запястье. Оленюшка тоже не вчера роди­лась, видывала виды похуже. Что такое ожог с ноготь величиной? На запястье, которое шире её обоих, сло­женных вместе?.. Но отчего-то девушка ахает, берёт-таки его руку, склоняется посмотреть. Заботливо спра­шивает, кропил ли он больное место простоквашей. Кропил, ответствует парень. Только не простоквашей. И оба хохочут.

Потом дверь кузни снова открылась, и они появи­лись наружу. Пёс видел: вот подошли к переправе, и парень взял девушку за руку. Это правильно. Мало ли, что она снует туда и сюда по сто раз на дню и не оскальзывается! Без него — пусть. С ним — только так, так надёжней.

Молодой кузнец проводил Оленюшку до крыльца матушкиной избы. Сам пошёл к общинному дому, где всегда селят гостей. Девушка стояла на крыльце, смут­но белея в лунной тени. Когда парень исчез в доме, она не сразу ушла. Ещё постояла, глядя за ручей, на пасущихся оленей... Пёс на холме шевельнулся и встал. Скроется Оленюшка — уходить и ему.

Она вправду вроде протянула руку к двери... И вдруг обернулась. И посмотрела прямо на холм, на обрывистый каменный лик, на его срезанную вер­шину.

И хрустальная бусина, вшитая в пёсий ошейник, нечаянно бросила ей в зрачки лунный луч, отражён­ный чистыми гранями. Длилось это мгновение.

Водные потоки действительно разделяют миры. Не всегда, конечно. За ручьём — курице перелететь — совсем не обязательно начинается иной мир. Но лю­бой замечал, что на ТОЙ стороне и деревья лесные кажутся чуть-чуть не такими, как ЗДЕСЬ. И птицы, и звери. Не говоря уж о людях, которые там живут. Необязательно другой мир. Просто — чуть-чуть, а ДРУГОЕ...

Пёс долго бежал вдоль ручья, ища нужное место. И примерно через версту достиг падуна: вода слит­ной толщей лилась через каменный край и падала с высоты в три человеческих роста, дробясь о камни внизу. Оттуда, снизу, слышался спокойный глухой гул и всплывали клочья тумана. Сюда люди из рода Пятнистых Оленей ходили ловить таймень с чешуй­чатыми боками, сияющими радугой водопадов. Здесь пёс повернулся к ручью и с разбегу махнул через бегущий поток. Прямо сквозь туман, клубившийся над водой. Мыш догнал его и на лету вцепился в густую шерсть на загривке.

Если бы кто нашёл следы пса у деревни и надумал скуки ради их попытать, он добрался бы только до этого места. След вёл вначале отсюда на тот обрывис­тый холм и после обратно, замыкаясь в кольцо. И всё. Больше нигде никаких метин. В том числе и на дру­гом берегу.

Далеко-далеко, по ту сторону широкого моря, в это время шёл дождь. Солнце, закатившееся над стра­ной веннов, там только клонилось на запад. Время было ещё дневное, но Око Богов отграничивали от земли такие тяжёлые и плотные тучи, что казалось — уже наступил вечер, вот-вот сомкнёт покров темнота.

Вместо холмов и лесного ручья здесь были каме­нистые горы, начинавшиеся прямо из волн. Они под­нимались над поверхностью сперва малыми островка­ми. Голыми скальными костями, обглоданными вет­ром и морем. Волны закипали у их подножий и легко перекатывались через макушки. Ближе к матёрому берегу островки делались выше и одевались в свежую зелень. Потом выходили на сушу и становились от­рогами горного хребта. В мокром сумраке не видать было вершин. Тучи просто упирались в горные кру­чи и висели на месте, изливаясь дождём. На высо­ких перевалах царил холод, там вместо дождя сыпал­ся густой снег. Прояснится небо — и горы снова предстанут в белых плащах. Такая уж здесь бывает весна.

Берег восставал из моря десятисаженным обры­вом. Ветра особого не было, но у подножия скал тя­жело и грозно ревел накат. Где-то далеко бушевал шторм, раскинувший косматые крылья от Тар-Айвана до Аланиола. Отголоски, докатывавшиеся до запад­ных берегов океана, вселяли трепет. Чёрные громады одна за другой надвигались на берег и с громом и грохотом превращались в облака брызг. Брызги плот­ной стеной взвивались над утёсистой кручей, и ветер уносил их в глубь страны, перемешивая с дождём...

Матёрый берег за грядой островов отступал, вы­гибаясь исполинской подковой. Там рвались на ветру огни четырёх маяков, питаемые земляным маслом и не боящиеся дождя. Маяки указывали кораблям путь в гавань. Летящая мгла почти не давала разглядеть город, только сторожевые башни угадывались вдале­ке. Город носил звучное и красивое имя: Тин-Вилена. Младшая Сестра, как ещё называли.

На оконечных скалах мыса было безлюдно. Сю­да и при ярком-то солнце мало кто забредал, тем бо­лее ныне, — кто в своём уме будет терпеть холодную сырость, легко проникающую сквозь кожаный плащ, сквозь стёганую телогрейку?.. Оттого некому было заметить, как в некоторый миг через кромку утёса взвились особенно плотные клочья пены и брызг... Когда же ветер утащил их прочь и развеял — стало видно, что прочь от моря бежал большой серый пёс. И у него на загривке, зябко и недовольно нахохлив­шись, сидела летучая мышь.

А глаза у пса были такие, каких у собак не быва­ет. Серо-зелёные. Человеческие.

Когда этот человек приходил в Тин-Вилену и по­являлся в «Белом Коне», вышибала при входе кла­нялся ему в пояс, а корчмарь Айр-Донн всякий раз пытался отказываться от денег за еду и питьё:

— У меня и так весь твой заработок лежит, Вол­кодав. Я его в оборот пускаю и богатею с того. И ещё ты мне за что-то будешь платить?

Человек по имени Волкодав только усмехался. Мол­ча оставлял деньги и уходил. Айр-Донн возмущался, воздевал руки и сквернословил, поминая божествен­ные копыта Трёхрогого. Он был из восточных вель-хов и на заморской чужбине хранил обычаи родины со всем упорством и рвением, которыми славится его племя. Одна беда — нашла коса на камень. Волкодав тоже родился за морем. И добро бы в каком правед-

ном месте, населённом покладистым и тихим наро­дом, а то — в диких веннских лесах. Сиречь упрямец уже вовсе непроходимый. Хуже всякого вельха.

В этот дождливый, бессолнечный день корчма Айр-Донна наполнилась раньше обычного. Такая погода поневоле загоняет под крышу, и в особенности — к тёплому очагу, к доброй выпивке и еде. Тем и другим «Белый Конь» был в городе славен. Сюда охотно шли горожане, сюда шумно вваливались мореходы, отвыкшие в долгом переходе от свежих человеческих лиц. Особенно — женских.

— Пива, красавица! И не этой аррантской бурды, которую зачем только из-за моря везут! Местного по­давай!..

— И курочек пару! Да побольше соуса, соуса!..

— А сама к нам, красавица, не присядешь? Не­когда тебе? Ну, беги...

Служанки в самом деле бегали как настёганные. Складывали в поясные кармашки позвякивающие мо­нетки. Стряпухи на кухне угорело метались от жа­ровни и сковородок к земляной печи и от неё к пуза­той коптильне.

Все мы, братишка, кто поздно, кто рано, Сгинем в холодных волнах океана. В кои-то веки добравшись на сушу, Как тут в трактире не выплеснуть душу? Ну-ка, подруга, пивка на полушку, Да пощедрее наполни нам кружку! Пусть оно в глотки потоком прольётся — Выпьем за тех, кто уже не вернётся. Выпьем за пахарей сумрачной пашни, Кто разворачивал парус бесстрашно, Кто навсегда у подводного Бога Загостевал в Его мокрых чертогах. Поздно ли, рано ли — все под волнами В круг соберёмся за теми столами...

Волкодав появлялся всегда поздно. Но, как бы ни была набита корчма, у Айр-Донна для него непремен­но находилось местечко.

Сегодня венна почему-то всё не было видно, и корч­марь косился на дверь. Он знал: служба у Волкодава была такая, что не позавидуешь. Жрецы Богов-Близ­нецов шуток не шутят.

Вышибалой у Айр-Донна стоял крепкий темново­лосый нарлак. В кожаных штанах и, как полагалось молодому мужчине его племени, в кожаной безрукав­ке. На голое тело, чтобы всякий мог оценить краси­вые точёные мышцы. Страна нарлаков тоже лежала очень далеко. Но такова была Тин-Вилена: населяли её сплошь выходцы из-за моря. И недавно приехав­шие, и родившиеся уже здесь.

И песня, которую они пели, тоже приплыла сюда по солёным волнам, на корабле отчаянного купца. Завезли её, кажется, из сольвеннских земель, из столь­ного Галирада, где слагал знаменитые стихи одногла­зый поэт Декша Белоголовый. Впрочем, Айр-Донн не стал бы ручаться, поскольку точно не знал.

Другой край шторма висел над морем много север­нее и восточнее Тин-Вилены, там, где на несколь­ко дней пути вокруг не было населённой земли. Ту­чи здесь медленно закручивались рваными тяжёлыми полосами, а между ними сияла неистовая холодная голубизна и щедро лилось бледное золото солнца. В южной стороне горизонта тучи смыкались, и небо обнимала непогожая тьма. Оттуда шли высокие вол­ны. На солнце они искрились глыбами ясного зеле­новатого хрусталя. Хмурый небоскат дарил им сум­рачные свинцовые блики и сообщал пенным шапкам особую нестерпимую белизну. Ближе к границе моря и неба, куда не достигал солнечный свет, валы ста­новились вереницами серых привидений, шествовав­ших из ниоткуда в никуда.

Ни морщинки, ни складки не было на ярком бело-синем клетчатом парусе, растянутом вдоль корабля, — тот шёл в-треть-ветра, направляемый опытной и от­важной рукой. Очередная волна ударила «косатке» в ясеневую скулу, и корабль вздрогнул до кончика мач­ты — упруго и весело, точно бодрый конь, в охот­ку одолевающий подъём. Нос, увенчанный резной го­ловой чудища, высоко вырвался из воды, потом рух­нул обратно, и над бортом взвилась прозрачная стена.

Ещё миг — и, дробясь на лету, вода хлестнула по палубе. Семьдесят молодых мужских глоток отозва­лись смехом и руганью, кто-то на всякий случай при­жал сапогом край кожаного полога, прятавшего трюм­ный лаз.

Там, в трюме, горел маленький очажок, устроен­ный особым образом, так, чтобы не вызвать пожара на корабле. Людям, проводящим вдали от берега мно­го дней подряд, нужно тепло, нужна горячая пища. Островные сегваны, поколениями ходившие в море, на корабле себя чувствовали едва ли не уверенней, чем на твёрдой земле. Впереди грозил шторм, под килем корабля до дна морского простирались, может быть, вёрсты, — а у них булькал себе над огнём за­копчённый котёл, и, как ни качайся корабль, — не плеснёт, не перевернётся.

Возле котла хлопотал немолодой воин с кудрявы­ми седеющими волосами, по обычаю Островов свя­занными в длинный хвост на затылке. Котёл булькал, распространяя густой запах мёда и пряностей. Пожи­лой сегван мешал варево длинной деревянной лож­кой, держа её в левой руке. Правая у него отсутство­вала по локоть и годилась только на то, чтобы при­жимать к боку большую оплетённую бутыль, пока он вытаскивал из неё пробку.

Едва он извлёк эту бутыль из устланной соломой корзины, как под полог всунулись сразу три головы:

— Давай мы раскупорим, Аптахар. Тебе же с од­ной рукой поди неудобно...

— Я вас!.. — рявкнул названный Аптахаром и за­махнулся на лукавцев ложкой, отчего те с хохотом убрались. — Лакомки... — проворчал он, справляясь с туго заколоченной пробкой. К запахам из котла тот­час добавилось крепкое хмельное благоухание. По­нятно, доверять молодцам открывание столь драго­ценной бутыли было никак невозможно. Вернули бы, Хёгг их проглоти, одни слезы на донышке.

Спиной ощущая жадные взгляды, Алтахар отме­рил жидкость из бутыли пузатой кожаной кружкой. Вылил в котёл, размешал, дал слегка покипеть. За­черпнул ложкой, поднёс ко рту... Сзади тоскливо и протяжно вздохнули. Аптахар свирепо покосился через плечо, вновь на­полнил кружку до половины и опорожнил в котёл. Ещё раз попробовал... На сей раз вкус удовлетворил его. Он заткнул и спрятал бутыль, черпнул из кот­ла—и, бережно держа кружку перед собой, выбрал­ся на палубу из трюма. Прикрыл полой плаща и от­правился на корму. Брызги из-за борта летели, как стрелы.

Человек сухопутный уж точно не донёс бы в це­лости кружку, полную почти до краёв, а скорее все­го—и вовсе не устоял на ногах. Разве что схватился бы за снасти, за скамьи, за плечи сидевших... Одно­рукому Аптахару подмоги не требовалось. Шёл, как другие люди по земляному полу хором. Да он, прав­ду молвить, в тех хоромах скорей споткнулся бы.

— Дал бы сюда кружку, мы уж передадим!.. — подначивали его.

— Я вам, бесстыжим, дерьма мешок нести не до­верю! — отвечал старый воин.

Человек, что сидел на высоком кормовом сиденье, держа в руках правило, с усмешкой следил за при­ближавшимся Аптахаром. У него самого волосы го­рели на солнце тем светлым золотом, каким справед­ливые Боги очень редко одаривают даже сегванов, перебравшихся с Островов на Берег, — не говоря уже об иных племенах, обитающих в глубине суши. То есть рыжие и белобрысые, конечно, всюду встречают­ся, но таких, словно зимний утренний луч на чистом снегу, — замучаешься искать. Добравшись, Аптахар протянул вождю свой напиток:

— Отведай, куне.

Куне отведал. Всего один глоток. Согласно кив­нул — и вернул кружку. Глаза у него тоже были, какие встречаются только у тех, кто поколениями жи­вёт среди морской синевы. Цвета океана, нежащегося под солнцем, но способного всколыхнуться грозовой непогодой. Рука в плотной кожаной рукавице спокой­но и чутко держала правило бегущего корабля. Ни лишнего напряжения, ни суеты. Аптахар вернулся к котлу и, нагнувшись, подтащил поближе большой ко-

жаный короб. Стал одну за другой вынимать из не­го чашки и наполненными передавать в протянутые сверху руки. Сперва — для тех, кто сидел на носу корабля и принимал всего более оплеух и мокрых затрещин от налетающих волн. Потом — для тех, кто помещался посередине и на корме. Чашки, которые старый воин ловко извлекал из короба, были сами по себе замечательные. Не кожаные, не глиняные, не медные и не деревянные. Добрый мастер сработал их из льдисто-прозрачного, чуть тронутого зеленью стек­ла. Они чудесно сохраняли тепло и (многажды про­верено!) не разбивались, падая на твёрдую палубу и даже на камень. Но самой удивительной, выдумкой стекловара было то, что чашки туго вкладывались одна в другую, занимая таким образом очень мало места, которого вечно не хватает на корабле. Кунc Винитар щедро заплатил за них в Галираде. Долго будут помнить вождя, который так заботится о своих людях! Подобной диковины, притом очень полезной, до сих пор не видали ни на одном корабле. Аптахар же про себя весьма гордился тем, что именно он при­вёл кунса во двор к стекловару Крапиве...

... Раздав горячий напиток, старый сегван наконец-то налил себе и мужественно переборол искушение плеснуть в чашку лишнего из заветной бутыли. При­страстие к хмельному люди стали за ним замечать примерно тогда же, когда он потерял руку: почти семь лет назад. Глупцы!.. Они видели только внешнее и полагали, будто он подружился с вином из-за уве­чья. Истинная причина была гораздо глубже и горше, но о том ведал только кунc Винитар. Да ещё сын, молодой Авдика, дослужившийся до десятника в га-лирадской городской страже. Другим людям Аптахар ничего не рассказывал. И сам почти каждый день на­пивался, чтобы не вспоминать. В конце концов кунc взял старого товарища с собой в море. «Зачем я те­бе, Винитар? — спросил однорукий калека. — Обуза только...» — «У меня на "косатке" лишних не быва­ет», — сурово ответил вождь. И... приставил трясу­щегося с похмелья пьянчужку к корабельному очагу и котлу. К съестному. К тем самым бутылям в про­ сторной, мягко выстланной корзине. И сказал толь­ко: «Присмотри, чтобы каждому отогреться хватило...» Каково грести или менять парус, когда ветер срывает макушки волн и превращает их в рои ледяных копий, Аптахар очень хорошо знал. Он даже обиделся на вождя, хотя, конечно, виду не подал. И с тех пор был безгрешен.

Хотя злобный Хёгг, враг Богов и людей, каждый день терзал его искушением...

Аптахар смаковал последние капли напитка и как раз пришёл к выводу, что ныне медовуха удалась ему замечательная, когда сверху послышался голос пар­ня, прозванного Рысью за остроту его глаз. Рысь был ещё и невысок ростом, и его, лёгкого телом, без труда подняли на верёвке на мачту: пусть-ка оглядится во­круг. Посулили чашку добавки, если высмотрит что занятное: последний берег скрылся три дня назад, мореходы скучали. Рысь повертел головой в тёплой шапке... и почти сразу торжествующе заорал:

— Парус! Парус справа в-пол-четверти!..

Его крик был полон того яростного ликования, которое наполняет душу воителя, чающего впереди битву. С кем, за что — велика ли важность! Глав­ное — испытать доблесть свою и врага, радуя Отца Богов, взирающего с небес. Длиннобородый Храмн от века ссорит вождей, забирая достойнейших в Своё воинство. Он принимает тех, кто достойно следовал за боевым кунсом, ища ему и себе славы, и наконец сложил голову, снискав восхищение друзей и врагов.

Когда дед Аптахара был молодым воином, он встречал много таких храбрецов. А кого не встречал сам, о тех был наслышан. Он без устали рассказывал об их подвигах сперва сыновьям, потом внукам. И всё ворчал, сетуя, до какой степени оскудел нынешний мир. Люди, носившие мечи во дни дедовой молодос­ти, помышляли больше о чести, а теперь стремились только к добыче... Внуку не годится оспаривать мне­ние деда, но Аптахар всё косился на вождя, привстав­шего на корме, и в который раз решал про себя: если старик сейчас смотрит из небесных чертогов — то-то небось гладит сивую бороду от радости за него, Аптахара. Ибо на «косатке» у Винитара то ли воскрес­ли, то ли просто не кончались времена, которые при­нято называть легендарными. Молодой кунc ни дать ни взять ощутил Аптахаровы мысли. Он поднялся на ноги и сказал так, чтобы слышали все, и ветер, гу­девший в снастях, не смог заглушить его голоса:

— Мы сойдёмся с этим кораблём и узнаем, кто они и откуда. Если друзья, мы с ними обменяемся пивом. Если купцы, мы проводим их и проследим, чтобы никто не обидел...

«И они серебром оплатят нашу защиту, — поду­мал Аптахар с предвкушением. — Или товарами, ко­торые везут продавать...»

— ... А если враги, — довершил кунc, — мы сни­мем с борта щиты и узнаем, чей меч лучше наточен.

Айр-Донн начал уже тревожиться, успев решить, что Волкодав нынче вечером к нему не зайдёт. Но вот один из посетителей, расплатившись, открыл было наружную дверь... и невольно шарахнулся назад, при­жав рукой шапку, а завсегдатаи «Белого Коня» дружно засмеялись. Потому что снаружи, из мокрых сумерек, едва не чиркнув выходившего по голове, стремитель­но и нетерпеливо влетел крылатый зверёк. Он очень не любил сырости — и, если уж не удавалось совсем её избежать, стремился как можно скорее вернуться в тепло. Летучая мышь пронеслась под потолком, ро­няя с чёрных крыльев капельки влаги, и уверенно опустилась на стойку. Маленький охотник знал, что здесь его ждёт угощение. За последние три года он ни разу не обманулся в своих ожиданиях. Вот и те­перь Айр-Донн, улыбаясь, налил в блюдечко немного молока и начал крошить хлеб. Мыш жадно шевелил носом, следя, как готовилось его любимое лакомство.

— Не сердись на него, почтенный, — сказал че­ловеку в шапке мужчина, вошедший с улицы следом за зверьком. Айр-Доннов посетитель отмахнулся:

— Да ладно тебе.

И вышел за дверь, а хозяин зверька отряхнул ко­жаный плащ и направился к стойке. В отличие от своего крылатого спутника, ничего удивительного он собою не представлял. Особенно здесь, в Тин-Вилене, где можно было встретить сыновей и дочерей всех народов земли. Ну и что, что сломанный нос и шрам во всю левую щёку? Не красавец, конечно, и притом сразу видно, что нрава не особенно мирного, — но в корчме у Айр-Донна иной раз веселились молодцы, разрисованные ещё и похлеще. Мужчина был рос­лый, широкоплечий, с длинными, густо побитыми се­диной волосами, потемневшими от дождя. Волосы бы­ли заплетены в две косы, перевязанные ремешками. На том, что справа, висела одинокая хрустальная бу­сина, закреплённая узелком.

— Здравствуй, Волкодав, — сказал ему Айр-Донн. Тот отозвался:

— И тебе поздорову.

Корчмарь пододвинул ему большую дымящуюся чашку и спросил:

— Как ученики?

Вот уже скоро три года человек по имени Вол­кодав обучал жрецов Богов-Близнецов и их наёмни­ков замечательному воинскому искусству, именуемо­му кан-киро. Всё это время Айр-Донн сочувственно выслушивал жалобы учеников. «Белый Конь» поль­зовался заслуженной славой, а сам вельх, как и всякий успешный содержатель корчмы, умел очень хорошо слушать. Жёны жаловались ему на мужей и мужья — на жён, и находили в том облегчение. Притом все знали, что Айр-Донн не станет наушни­чать.

— Ученики, — проговорил Волкодав. — Один из них завтра уедет.

— Да? — удивился хозяин. — Это кто же?

— Шо-ситайнец... Винойр.

Айр-Донн сразу припомнил улыбчивого медноко-жего парня. Светлые волосы, чуть раскосые голубые глаза... лёгкое цепкое тело прирождённого всадника. Если бы у почтенного вельха была ещё одна дочь, он не раздумывая выдал бы её за Винойра. Вслух он сказал совершенно иное:

— Ты не называл его самым способным учеником.

— Он уезжает не потому, что стало нечему учиться.

— Я слышал, — заметил Айр-Донн, — Хономер так и не уговорил парня встать на путь Близнецов. Не в этом ли причина?

Хономером звался молодой жрец, достигший, не­смотря на свой возраст, очень высокого сана. Всё и вся подчинялось ему в крепости-храме, стоявшем на холме близ Тин-Вилены. И даже недоброжелатели были уверены, что когда-нибудь на священном остро­ве Толми будет новый властелин. По имени Хономер.

— Он не очень и старался, — сказал Волкодав. И замолчал. Годы дружбы с Айр-Донном не приба--вили ему разговорчивости.

— Вот как? — удивился корчмарь. Венн усмехнулся:

— Из Винойра воинствующий жрец... как из меня танцовщица.

— Это так, — согласился Айр-Донн.

На Островах испокон веку было принято шить па­руса из кож или тканей, окрашенных яркими крас­ками, не облезающими от морской сырости и ярко­го солнца. Причин тому имелось самое меньшее две. Лето с его буйством цветов в стране морских сегва-нов всегда было коротким, а после нашествия Ледя­ных Великанов стало уже совсем мимолётным; боль­шую часть года человеческий глаз видел только белое с серым да ещё чёрное. Оттого мастерицы, украшая одежды, не жалели ниток для яркого цветного узора;

оттого обитателя Островов за версту нельзя было спу­тать с собратом по крови и языку — жителем Берега. Как уж тут не раскрасить обширное полотнище, ко­торому судьба судила реять под серым небом, над серыми волнами! Пусть скорее заметят его родичи и друзья, ждущие на берегу. Пусть обретёт надежду терпящий бедствие: помощь близко, держись! Пусть и враги увидят этот парус, раздуваемый ветром, точ­но яркий боевой флаг. Пусть они знают — здесь их никто не боится...

Вот это и есть вторая причина. У каждого кунса свои цвета и узоры, двух одинаковых не найдёшь. Все вожди с кем-то в союзе или во вражде, и длится это годами. Перемены происходят нечасто — с кем дружил или воевал дед, с тем братается или режется внук. И как по одежде всегда можно определить, ка­кого роду-племени человек, а значит и выяснить, чего примерно следует от него ждать, — так и по парусу нетрудно тотчас догадаться, кому принадлежит ко­рабль, а стало быть, друг там или враг.

Кунc Винитар с острова Закатных Вершин происхо­дил из очень древнего Старшего Рода. А потому рису­нок на его парусе отличался благородной простотой:

синяя да белая клетка. Говорят, во времена, когда на­чалось исчисление этого Рода, других красок-то делать особенно не умели. Ветрило же встречного корабля яв­но выдавало принадлежность его владельца к одному из Младших Родов. Поднятое над такой же, как у Ви-нитара, боевой «косаткой», оно несло удивительные за­гогулины красного, жёлтого и зелёного цвета.

— Сам Забан?.. Вряд ли, — присмотрелся Вини­тар. Дело заранее пахло стычкой, и он стоял на носу, передав рулевое весло одному из опытных воинов. — У Забана мачта повыше и флюгер в золоте, как по­ложено кунсу.

— И потом, мы же слышали в Кондаре — он от­правился на восток, — добавил чей-то голос.

— Может, кто-то из его сыновей?

— Тогда где белые полосы?

— Протри глаза, кунc!

Люди, чьи места на «косатке» находятся на носу, имеют право советовать своему вождю, не соглашаться с ним и даже перечить. Могут и посмеяться, разговари­вая как с равным. Они это право заслужили в бою.

— У него на штевне крылатая рыба, — разглядел зоркий Рысь.

— Должно быть, это Зоралик с острова Хмурого Человека, — пришёл к выводу Винитар.

— Не иначе, сумел доказать старому Забану, что он в самом деле его сын, — фыркнули рядом. — Толь­ко полосы нашить не успел.

История Зоралика не первый год была на слу­ху по всем Островам. Откуда в действительности по­явился этот человек, никто толком не знал. Думали, что скорее всего он был потомком рабов, которым перебравшиеся на Берег хозяева поручили брошен­ный двор и оставили добро, не поместившееся на ко­рабли. Ничего постыдного и зазорного в такой до­ле люди не находили. Зоралик, однако, не пожелал мирно промышлять морского зверя или торговать ры­бой, которой изобиловали холодные воды. Он жаж­дал принадлежать к какому угодно, пусть Младшему, но знатному Роду. Он где-то раздобыл или построил «косатку» — и начал разбойничать. На самом деле и в этом нельзя было усмотреть большого бесчестья. До­статочно вспомнить, с чего начинали пращуры мно­гих нынешних Старших Родов — а ведь в их времена небось тоже кто-то почитал за грех изменять устано­вившийся в сегванской жизни порядок...

Недостойным было то, что Зоралик даже не попы­тался основать собственный Род. Вот тогда, если бы у него получилось, его заживо причислили бы к ге­роям. Но нет! Сын рабов так и не сумел по-настоя­щему поверить в себя. Или просто наслушался сказа­ний, где славные деяния совершал непременно сын кунса. Этого сына могли похитить в младенчестве и вырастить невольником, не ведающим о своём знат­ном родстве. Однако благородной крови не спрячешь! Рано или поздно юноша поднимался на подвиги, и вот тут выяснялось, что знаки рода у него на груди точно как у старого кунса с соседнего острова, дав­ным-давно скорбевшего о наследнике...

Но легенды легендами, а в жизни всё происходит немного не так. И люди Островов очень не любят тех, кто забывает истинных родителей ради того, что­бы объявить себя сыном знатного человека. На кото­рого — так уж вышло — судьба привела оказаться немного похожим.

— Хёгтов хвост! Не повезло тебе, Зоралик, — вздохнул кто-то из ближников Винитара.

— Вот кого вправду оттрепать не мешало бы, — поддержал другой. — Давно меч в ножнах скачет, да всё случая не было.

— А если вправду сын Забана, так и тем более, — приговорил Винитар. У Забана водилось немирье с другом и союзником его Рода. — Во имя трёхгранно­го кремня Туннворна! — уже в полный голос прокри­чал кунc. — Доставайте оружие!..

Могучие парни откупорили палубный люк, живо спрыгнули в трюм и начали поднимать крышки боль­ших, тяжёлых сундуков. Из рук в руки — каждый к своему владельцу — поплыли кожаные мешки, увесис­то звякавшие при толчках. Сегваны не спеша надева­ли кольчуги, застёгивали нащёчники шлемов, опоясы­вались мечами. А зачем спешить? Вождям не годится начинать бой, пока все воины не будут должным об­разом готовы. И свои, и чужие. В особенности чужие! Иначе срам! Иначе о вожде скажут, будто он не решил­ся надеяться на мужество побратимов и предпочёл на­пасть на безоружных, не надевших брони врагов!..

Айр-Донн вытер полотенцем очередную кружку и поскрёб ручку ногтем: привиделась трещинка. Палец, однако, ничего не обнаружил, и вельх убрал кружку на полку:.

— А как ТОТ твой ученик?

Волкодав ответил не сразу... Молча дожевал хлеб, облизал и отложил ложку, перевернув чашечкой вниз, чтобы не добрался злой дух. Мыш охорашивал шёрст­ку, сидя у него на плече.

У венна в крепости вправду был ученик, которого они с Айр-Донном никогда не называли по имени. Собственно, Волкодав имени этого своего соплемен­ника и не знал. Лишь родовое прозвище: Волк.

Русоголовый парнишка с чистой и нежной, как у девушки, кожей и двумя тёмными родинками на ле­вой щеке... «Я странствую во исполнение обета, дан­ного матери. Я поклялся разыскать своего старшего брата, пропавшего много лет назад, или хоть вызнать, какая судьба постигла его..."

Одна сумасшедшая бабка напророчила юному Вол­ку, что следы брата он разыщет здесь, в Тин-Вилене. И это сбылось — как, впрочем, сбылось всё осталь­ное, что она ему предсказала. Об участи брата Вол­кодав поведал парню сразу и без утайки. С тех пор Волк не сказал ему ни единого слова. Ибо Правда его племени учит — негоже разговаривать с человеком, которому собираешься мстить.

Три года назад ему было девятнадцать. Ровно столь­ко, сколько судьба отпустила его брату. Теперь он был старше.

— По-моему, — сказал Волкодав, — он скоро бросит мне вызов.

Когда корабли сблизились, стало видно, что «ко-сатка», подходившая с юго-запада, вправду принад­лежала Зоралику. И на ней тоже вовсю готовились к бою. Хотя наверняка разглядели сине-белые клетки острова Закатных Вершин и позолоченный флюгер на мачте, свидетельствовавший — на борту сам Ви-нитар. Что такое в морском бою Винитар и его люди, все хорошо знали, но Зоралика явно не смущала их грозная слава. Какие бы слухи ни ходили о самозван­ном сыне Забана — трусом его не называли.

Когда стало возможно докричаться, с корабля на корабль полетели сперва задорные шутки, а после и оскорбления.

— Здоровы ли твои воины, Винитар? Мы слыша­ли, ты всё больше протухшей рыбой их кормишь...

— Наш вождь не так беден, чтобы кормить нас тух­лятиной, — долетело в ответ. — Нечего судить по себе.

Лодья Винитара как раз проходила с наветренной стороны. Люди Зоралика принялись затыкать носы и отмахиваться:

— Да вы там сами протухли... Сыновья Закатных Вершин снова не остались в долгу:

— Это длиннобородый Храмн посылает вам пред­упреждение! Вы сами скоро станете кормом для рыб! А кто-то добавил:

— Вот тогда она вся и протухнет.

Корабли почти разошлись и уже готовились к но­вому развороту, когда воины Зоралика заметили од­норукого Аптахара. Насмешки посыпались с удвоен­ным пылом:

      Совсем плохи у тебя дела, Винитар! Нынче ты калеку ведёшь в бой, видно, справных воинов нет!..

      Где твоя рука, старик? Не иначе, девки отре­зали, чтобы не лапал?

Аптахар постоял за себя сам.

— Моя мёртвая рука уже держит рог с мёдом на пиру у Богов, Зоралик, и только ждёт, когда к ней присоединится всё тело. Берегись, вождь рабов! Как бы она не протянулась из темноты да не схватила тебя за глотку, незаконнорождённый!..

Как и следовало ожидать, этих слов ему не про­стили. На самом-то деле чего только не наговорят воины перед сражением, стремясь отпугнуть от не­приятеля боевую удачу! При этом те, кто умней, зна­ют: по-настоящему унизить дух может лишь оскор­бление, содержащее толику истины. Скажи могучему боевому кунсу, что у него дырявый корабль, а дру­жина как стайка детей, боящихся сумерек, — над такими. словами лишь весело похохочут. Но если у того же кунса неудачные сыновья и ты едкими словами опишешь их недостатки — взбешённый враг уже не сумеет быть так спокоен и сосредоточен в бою, как требуется для победы.

Перебранка перед боем подобна заговору: тайная власть над явлением или предметом достаётся только тому, кто многое знает и может своё знание дока­зать...

Так вот — слова о «вожде рабов» ударили по больному. На корабле Зоралика кто-то выхватил из колчана стрелу, и широкий, как полумесяц, кованый наконечник с визгом распорол воздух над колеблющейся водой. На самом деле Аптахар был обязан увечьем точно такой же стреле, срезавшей некогда ему руку по локоть... Но на сей раз нашлось кому его заслонить. Без большой спешки вскинулся щит Винитара — бело-синий круг вощёной кожи на де­ревянной основе, с оковками в центре и по бокам. Стрела гулко грохнула в него, затрепетала оперени­ем и осталась торчать. Молодой кунc выдернул её, чтобы не мешала:

— Не врут, значит, люди, когда говорят, что у Зоралика на корабле рабы и трусливые дети рабов. Храбрецы не начинают сражения, стреляя в спину калекам! Что ж, свободные сегваны, покажем, как у нас принято усмирять обнаглевших невольников!..

Он отдал команду — и его воины поспешно убра­ли уже вытащенные мечи, которыми грозили врагу, и бросились к парусу. Рулевой налёг на правило... Лодья развернулась так, как вроде бы не положено разворачиваться большому и тяжёлому судну: почти на одном месте, прочертив штевнем собственный све­жий, ещё пенящийся след. Парус громыхнул и вновь упруго наполнился, растянутый длинными шестами уже не вдоль, а поперёк корабля. «Косатка» хищно накренилась на левый борт и, набирая скорость, спер­ва ходко пошла, потом — едва ли не полетела за ко­раблём Зоралика. У форштевня вскипели белые буру­ны, двумя длинными крыльями вытянулись назад...

И то сказать, клетчатый парус был почти в пол­тора раза шире трёхцветного. Такой широкий парус ставит лишь очень уверенный мореход, знающий, что успеет с ним справиться, какую бы неожидан­ность ни подбросило море. Конечно, Зоралик тоже вырос на Островах, а значит, щедрый океан ему был с младенчества родней, чем скалистая обледене­лая суша. Мало какой мореход из сольвеннов, вель-хов, саккаремцев смог бы с ним потягаться, ибо при­обретённое умение никогда не сравнится с наслед­ным, так долго передававшимся от отца к сыну, что люди говорят: «это в крови!» . Беда только, кровь у всех разная. В том числе и у сегванов, природных жителей Островов. Богини Судьбы каждого благо­словляют неодинаково, и того, что одному дано от рождения, другой никогда не достигнет, хоть он из кожи выпрыгни, пытаясь. Зоралик, сколь было из­вестно, никогда не покидал Островов, а значит, и своего корабля. Винйтар много зим провёл на Бере­гу, и даже не просто на Берегу — вовсе в глуби­не материка, далеко от моря. И тем не менее, углы пёстрого паруса лишь чуть выдавались за борта «ко-сатки», а клетчатый был шире палубы едва ли не втрое. Вот так.

И было ещё одно обстоятельство, влиявшее на бег кораблей. Зораликово судно глубже сидело в воде и тяжелее переваливалось на волнах. Голодный волк быстро догонял сытого.

— А Зоралик-то у нас, похоже, с добычей, — уга­дал Аптахар. Будь у него две руки, он с предвкуше­нием потёр бы их одну о другую, но пришлось огра­ничиться взмахом сжатого кулака: — Будет что про­дать в Тин-Вилене!

У него за плечами был длинный и извилистый путь. Длиннее, чем у кого-либо ещё на корабле. Доводи­лось ему служить и наёмником, и в те времена на него сразу прикрикнули бы вдесятером: не говори «гоп»!.. сглазить, дурень, решил?.. На добром сегванском ко­рабле порядки были иные. Здесь, наоборот, стара­лись всячески выразить уверенность и привлечь к се­бе побольше удачи. Удача — она ведь просто так в руки не дастся. Она придёт только к смелым и умею­щим её приманить!

Зоралик тем временем вовсе не собирался удирать от погони. Обнаружив корабль Винитара у себя за кормой, он решил развернуться и встретить его как положено. И встретил бы если бы Винитар ему это позволил. Но широкий клетчатый парус перекрыл ве­тер, и пёстрое полотнище бессильно поникло, превра­щаясь в простую мятую тряпку. «Косатка» потеряла скорость, буруны возле штевня опали и улеглись, её закачало с борта на борт. Корабль Винитара чуть от­вернул и проследовал мимо во всём своём грозном великолепии. Парус Зораликовой лодьи при этом снова поймал ветер, но, пожалуй, лучше бы не ловил. Его расправило с такой неистовой силой, что из ос­нования мачты послышался треск, а один из концов, державших нижнюю шкаторину, гулко лопнул и за­полоскался над головами. «Косатка» Винитара про­ходила под ветром, показывая выкаченный из воды борт. Вдоль этого борта, между щитами, ненадолго возникли головы в шлемах. Мелькнули вскинутые луки — и на вражескую палубу обрушилось не менее тридцати стрел.

Плохих стрелков Винитар с собой в море не брал... Это очень трудно — стоя на качающейся палубе, где просто на ногах-то мудрено удержаться, обрести равновесие, с силой натянуть лук и попасть в человека, мелькнувшего на такой же палубе в сотне шагов. Мощ­ный лук, позаимствованный Винитаром у одного из племён Берега, придаёт тяжёлой стреле скорость, по­зволяющую на таком расстоянии даже не брать пре­вышения... Но ветер ловит стрелу за пёстрые перья, нарушая стройность полёта. А волна подхватывает ко­рабль, и воин, в которого ты целился, оказывается не там, где ты его видел. Тебе кажется, что ты тратишь стрелы впустую — но зато, когда вражеские стрелки решают не остаться в долгу, тот же ветер и те же волны отворачивают их стрелы с пути затем только, чтобы метнуть прямо в тебя...

С корабля Зоралика донеслась ругань. Кого-то за­цепило, может, даже и насмерть. Сыновьям Закатных Вершин повезло больше. То есть не в везении дело — их вождь лучше рассчитал время. Ответные стрелы, донёсшиеся над водой, принял и остановил жёсткий ясеневый борт.

— Хорошо, что ты решил вернуться на Остро­ва, — сказал Аптахар своему кунсу. — Насколько луч­ше идти на врага под парусом, а не трясясь на кон­ской спине, в грязи и мерзкой пыли!..

Винитар глянул на него и усмехнулся. Аптахар дёрнул здоровым плечом и ворчливо добавил:

— А впрочем, я был согласен на блох и жару, только чтобы вместе с тобой.

Комесы вокруг них, вроде бы невозмутимо зани­мавшиеся каждый своим делом, не пропустили этих слов мимо ушей. Сперва подали голос те, кто стоял ближе к вождю, потом присоединились другие, и над морем трижды пронеслось слитное:

— Ви-ни-тар! Ви-ни-тар!..

Так с незапамятных времён было принято в сег-ванских дружинах. Имя кунса превращалось в бое­вой клич. И его, как расцветку паруса, узнавали из­далека.

Винитар выпрямился и обвёл взглядом палубу ко­рабля, не пропустив ни одного из обращённых к нему лиц. Но ответил негромко и так, словно обращался лишь к однорукому:

— Пусть Храмн мне поможет сделать так, чтобы ты, дядька Аптахар, об этом не пожалел.

Миновав Зораликову лодью, на корабле Винита-ра ещё шире развернули парус и стали быстро ухо­дить по ветру. Конечно, это не было бегством. Дети Хмурого Человека, видевшие сражения, навряд ли решили, будто Винитар от них побежал. Нет!.. Ско­рее всего, кунc из Старшего Рода решил смертель­но оскорбить их вождя, совсем отказываясь от боя с «незаконнорожденным». Или, того не лучше, на­думал уйти далеко вперёд, чтобы потом подстеречь Зоралика уже среди Островов, где-нибудь рядом с домом!..

Аптахар ещё подогрел ярость врагов, самым ос­корбительным образом показав им с кормы свёрну­тый кольцом толстый канат. Не нужна ли, мол, по­мощь, толстобокие тихоходы?..

В ответ ветер донёс замысловатую ругань. Потом Зораликовы люди отвязали вёсла, укреплённые по бортам в особых рогатках, вытащили из уключин за­щитные крышки — и взялись грести.

— Они попались на твою удочку, кунc! — вер­нувшись с кормы, удовлетворённо проговорил Апта­хар. — Следовало бы Зоралику выучиться получше обращаться с «косаткой», прежде чем ввязываться в сражения! Теперь пусть-ка потеет!..

Сначала Винитар ушёл от Зоралика далеко, так, что парус корабля превратился в цветной мазок сре­ди небесной и морской синевы. Потом его люди слегка подвернули просторное клетчатое крыло, и Зоралик начал нагонять — медленно, тяжело, посте­пенно. Ему должно было показаться, что не Винитар вновь подпускал его ближе, а он его догонял, сам, своим трудом и усилием. Молодой кунc понял, что не ошибся, когда на носу корабля преследователей стало возможно рассмотреть человека — судя по красивой посеребрённой броне, не иначе, самого Зо­ралика. Он торжествующе размахивал зубастым ме­тательным якорем на крепкой верёвке. Такими стя­гивают корабли, сходясь в рукопашной. За спиной

Зоралика щетинились копья дружины, изготовлен­ные для боя. По обоим бортам яростно работали вёсла...

«Пора!» — решил Винитар и отдал команду. Мо­реходы, загодя разошедшиеся по местам, схватились за тугие плетёные канаты. Парус рвал их из рук, но ладони у морских сегванов были покрыты рого­вой коркой: не такое выдерживали. «Косатка» резко ушла на ветер, закладывая разворот, который для менее опытной команды стал бы погибельным. Одна­ко морской конь — так жители Островов называ­ют верный корабль — прекрасно чувствует, что за седок пришпоривает его, устремляя навстречу вол­нам. И когда ему передаётся решимость стоящего у руля, он сам исполняется яростного вдохновения и творит чудеса, помогая наезднику. Кажется, Зоралик всё-таки понял, что должно было произойти, но тол­ком ничего предпринять не успел. Бело-синий клет­чатый парус на мгновение обвис, потом вновь гулко расправился... и «косатка» Винитара, оказавшаяся с наветренной стороны, хищно понеслась прямо в борт его кораблю.

Это непросто — из удачливого преследователя, собиравшегося вот-вот схватить за шиворот удираю­щего врага, тотчас превратиться в ждущую нападе­ния жертву. Поэтому Зоралик промедлил и не су­мел как следует увернуться. Его кормщик лишь пе­реложил руль, сделав удар скользящим, а вот парус перетянуть не успели. Тяжёлый, окованный метал­лом форштевень «косатки» со страшным треском смял бортовые доски чуть позади мачты. Кто-то не успел убрать весло, и в воздухе мелькнуло челове­ческое тело, похожее на тряпичную куклу: его под­бросило рукоятью. Молодой сегван, только что ещё дышавший, о чём-то думавший, чего-то желавший, упал в холодную воду. На мгновение окрасил её кровью и сразу ушёл вниз. Волны не успели сом­кнуться над его головой, когда из покалеченного борта «косатки» вырвало крепление снасти, удержи­вавшей мачту. Корабль застонал. Резкий крен, обо­рванная растяжка, да ещё парус, в который с преж­ней силой ломился ветер, — всего вместе мачта не выдержала. Она напряжённо выгнулась, а по­том, брызнув щепками, распалась почти ровно посе­редине и рухнула. Парус освобождённо хлестнул и накрыл носовую часть палубы, где по-прежнему ос­тавалось большинство Зораликовых воинов. Комесы Винитара выкрикивали оскорбления и раз за разом спускали тетивы. Беспощадные стрелы легко проши­вали жёсткую мокрую ткань, иные воины так и умерли под ней в унизительной беспомощности, ещё прежде, чем толком началась битва. Другие успели вырваться наружу — как раз вовремя, чтобы встре­тить сыновей Закатных Вершин, прыгавших к ним на палубу.

Нос Винитаровой «косатки» прочно сидел в теле подмятого судна, глубоко войдя сквозь проломленный борт. Он разворотил палубу, искрошил скамьи греб­цов... Неповреждённая «косатка» сама по себе была драгоценной добычей. Однако Винитар предпочёл действовать так, чтобы дать своим людям побольше преимущества и не вынуждать их слишком дорого платить за победу. Гласила же мудрость длинноборо­дого Храмна, который сам когда-то был кунсом и во­дил в море боевую лодью: никакой корабль тебе не добудет верных людей. А вот люди корабль для тебя либо выстроят, либо купят, либо возьмут...

Винитар был среди первых, кто перескочил борт и схватился с комесами Зоралика, и на то, как он это делал, поистине стоило поглядеть. Если бы две дру­жины мирно встретились где-нибудь на общем тор­гу и затеяли воинскую потеху, доблестное состязание мужей, вряд ли кто-нибудь, кроме самых отчаянных, захотел бы встать против него даже на деревянных мечах. Однако битва не спрашивает, хочешь ты чего-нибудь или не хочешь! С кем привёл случай, с тем и рубись. Винитар не заслонялся щитом. В одной руке у него был меч, в другой — длинный боевой нож, и обеими руками он владел одинаково хорошо. Первый же соперник бросился на него, невнятно рыча имя своего кунса и с силой занося широкий клинок. Меч Винитара взлетел навстречу из-за ноги, снизу вверх. Шаг вперёд!.. Винитар не ловил оружие врага, не пытался непременно отбить его. Рыжеволосый воин не успел довершить замаха — меч кунса ткнул его в горло. Сегваны, как и некоторые племена Берега, очень редко кололи мечами, предпочитая рубить. От­того концы их клинков делались закруглёнными, но это закругление оттачивалось — хоть брейся. Ры­жеволосый, ахнув, остановился и попробовал зажать хлещущую рану ладонями. Винитар не стал ждать, получится ли у него. Навстречу, прыгая через ска­мьи, бежал следующий и уже метил по молодому кун-су косо, сверху вниз, от плеча: достанет и как есть располосует надвое, броня там, не броня. Винитар молча вписался в его движение, двое развернулись, как в танце, и руку Зораликова человека увело вниз вместе с мечом. Он не ожидал этого и потерял равно­весие, неловко взмахнул щитом... Винитар поймал его на боевой нож. Сбросил на палубу и пошёл дальше. Сегодня Зоралику ни в чём не досталось удачи. Не станут его люди хвастаться на пирах, будто победи­ли кунса из Старшего Рода. Ничем они, если уж на то пошло, хвастаться больше не будут. И веселиться, поднимая за своего вождя рога душистого мёда, им тоже не было суждено...

... А ведь могли бы отсоветовать Зоралику подни­мать на мачту красный боевой щит. Мало ли кто чей враг или союзник — обменялись бы новостями, пере­кинули с борта на борт по бочонку домашнего пива... да и разошлись подобру-поздорову. Ибо на мирный знак стрелами не отвечают. Что ж... выбрали. И те­перь умирали.

Винитар перепрыгнул через одного, лежавшего меж­ду скамьями. Белобрысый парень лежал в позе чело­века, собравшегося как следует выспаться: одна рука заброшена за голову, другая на животе. Только он, конечно, не спал. На нём не было видно крови, го­лубые глаза светились бешенством и отчаянием, и — это привлекло внимание кунса — в них стояли слезы. Воин скрипел зубами и силился пошевелиться, но не мог. Винитар увидел, как мотались в такт качке его раскинутые ступни. Парню сломало спину, когда сталкивались корабли. Ударило веслом, а может, бросило о скамью... Винитар перескочил через него и побежал дальше.

Когда началась перебранка с людьми Зоралика, а потом стало ясно, что сражения не миновать, Апта-хар сразу вспомнил сон, о котором кунc рассказал ему утром. Сновидение было не то чтобы впрямую зловещим, но старый воин не на шутку встревожил­ся. «Ты о чём, дядька Аптахар? — удивился его бы­лой воспитанник. — Вот если бы я увидел, как бьёт копытами сивый конь Храмна, присланный за мной из небесных чертогов... Или встретился со своим двойником, готовым уступить мне своё место в том мире!»

Винитару же, по его словам, приснился всего-то большой пёс. С которым он, Винитар, всю ночь полз сквозь какие-то подземные расселины и пещеры. Сегванская вера уделяла собакам не слишком много внимания. Коренные жители Островов испокон ве­ку ходили в море на кораблях, а по суше ездили на маленьких, долгогривых, уверенно ступающих ло­шадках. Пасли коров, никогда не видевших ни еди­ного волка... Ну а Боги любого народа всегда живут той же жизнью, что и те, кто Им поклоняется. Вот и ездил длиннобородый Отец Храмн на чудесном сивом коне, способном скакать даже по радуге, его супруга Родана заботилась о Предвечной Корове, чьё щедрое вымя вскормило самых первых людей, а Хозяин Глу­бин владел кораблём, скользившим по морю и по об­лакам.

Но собака?.. Храмн создал её, чтобы помогала охо­титься и таскала по снегу быстрые санки. Сегваны больше почитали кошек, хранивших драгоценное зер­но от крыс и мышей.

«Мало ли во что верят или не верят у нас, — ворчливо нахмурился Аптахар. — Я-то помотался по свету и видел даже больше, чем ты. И я знаю племя, у которого собака после смерти помогает душе достиг­нуть священного Острова Жизни — или как там он у них называется...»

«Мне действительно снилось, будто он мне помо­гал. Я ему, впрочем, тоже. Что это за племя?»

Аптахар ответил совсем мрачно, со значением:

«Венны, кунc. Венны».

«Та-а-ак... — протянул Винитар. — А в этом пле­мени есть род, который... — И молодой кунc нехоро­шо, медленно усмехнулся: — Что ж, дядька Апта­хар! Если мой сон окажется в руку, я, правду мол­вить, не особенно огорчусь. Я ведь примерно за тем в Тин-Вилену и еду. Другое дело, на что мне сдались веннские небеса? Я намерен после смерти отправить­ся на свои...»

«Помолчи лучше! — безо всякой почтительности оборвал вождя Аптахар. — "В руку"!.. Всякий сон сбывается так, как его истолкуют!.. Забыл?!.»

«Нет, не забыл, — покачал головой Винитар. — Просто не хочу убегать от той участи, которую вы­пряли мне Хозяйки Судеб. Мало толку гадать, что я по Их воле успею или не успею! По-твоему, лучше будет, если обо мне скажут: он повернул назад с се­редины пути, потому что ночью увидел дурной сон?»

«Не лучше», — вынужден был согласиться Ап­тахар...

Теперь он вспоминал утренний разговор, и тревога в нём нарастала. Тем более что, повинуясь строгому наказу вождя, старый воин ныне смотрел на сраже­ния со стороны, с палубы своего корабля. «Я знаю, ты одной рукой бьёшься лучше, чем другие люди дву­мя, — в самом начале похода сказал ему Винитар. И кивнул на молодые белозубые рожи засмеявшихся комесов: — Кто из этих неразумных сумеет подать мне добрый совет, если какой-нибудь случайный удар всё-таки отправит тебя к Храмну?..»

Аптахар с ним не спорил, сказав себе: в конце концов, каждый когда-нибудь оставляет сражения. А он в своей жизни их видел достаточно. И руку ут­ратил не где-нибудь, а в знаменитой битве возле Пре­поны — об этой битве, насколько ему было известно, с тех пор сложили легенды. И ни тени бесчестья его тогда не коснулось.

То есть всё правильно. Если бы только не пёс, приснившийся кунсу... Аптахар нащупал у пояса ножны с длинным бое­вым ножом, пробежал, слушая, как поют над головой редкие стрелы, по палубе «косатки» и, опершись ла­донью, с молодой лёгкостью махнул через борт. Ви­нитар не преувеличивал — он и с одной рукой мало кого боялся один на один. А вождь пускай его бранит сколько душе угодно. Потом, после боя. Когда оста­нется жив.

... А в кузнице у Белого ручья всё происходило совсем не так, как представлялось смотревшему с вершины холма. То есть снедь, принесённая девушкой для вече­ри, в самом деле оказалась превыше всяких похвал, и светец, разожжённый молодым кузнецом, вправду по­ходил на цветок за порогом — походил так, как вол­шебная баснь на урочное каждодневное дело. И Ще­гол с Оленюшкой действительно сидели на лавке возле стены.

«Добрые у тебя руки, Шаршава...»

«Добрые... В огонь сунуть бы. Или топором обрубить. Как-нибудь невзначай...»

Крепкие девичьи пальцы сомкнулись на руках кузне­ца, словно этим могучим ручищам вправду угрожала беда:

«Что молвишь такое!»

«А что? Строга твоя матушка, а и то чую — уже скоро позволит бус у тебя попросить...»

Волосы парня были заплетены так, как плетут их все веннские мужчины: в две косы, перевязанные ре­мешками. На ремешках следовало носить бусы, пода­ренные невестой или женой. У кузнеца ремешки пока были гладкие. Девушка вздохнула:

«Тяжко тебе».

«Тебе будто легче...»

«Может, и легче».

«Стойкая ты».

«Я того человека видела всего один раз, потом снил­ся только. А лет тому уже минуло... Иногда слух дойдёт, если люди передадут... А ты свою Заюшку с той ярмарки любишь. Расскажи ещё про неё».

Шаршава вздохнул.

«Да что сказывать. На руках бы носил, по земле ходить не позволил...»

«А не могло твоему дедушке просто приблазниться, будто тот Заяц ему на полпяди короче продал верёвку, чем обещал?»

«Я уж спрашивал... Батогом поперёк спины получил».

Оленюшка задумалась. В который раз, и всё без толку. И не такова вроде неправда, чтобы суд судить и виру испрашивать, подавно — месть мстить. Но и не спросишь посереди торга: да что ж ты, друг Заяц! Я тебе — мёдом разбавленным за ту верёвку пла­тил?.. Да... Пятнистые Олени сами никогда не засы­лали сватов ни Лосям, ни к Тайменям. Тоже помнили о подобных обидах. Десятилетия назад нанесённых. А что? Старики правы. Ослабни строгая память — и вовсе не станет в людях стыда. Не станет закона.

Только легче ли от таких мыслей, если Шаршаву Щегла того гляди на ней — нелюбимой — женят ро­дители? Заюшку милую вынудят позабыть?..

И она по слову матери примет нелюбимого мужа, воспретит себе думать про когда-то встреченного Се­рого Пса?..

И вновь тихо в кузнице, только потрескивает еле слышно лучина в красивом, на сказочный цветок похо­жем светце. И сидят друг подле друга парень и девуш­ка. Ни дать ни взять брат и сестра...


Rambler's Top100 [an error occurred while processing this directive]