ГЕРОЙ БЕЗ ГЕРОИКИ, ИЛИ МЕЖДУ АЛЬФОЙ И ОМЕГОЙ

     И Морж заводит разговор
     О всяческих вещах.
     Сначала о капусте речь,
     Потом о королях,
     Про рачий свист, про стертый блеск
     И дырки в башмаках.

          Льюис КЭРРОЛЛ

 

     I

     Обдумывая (чего порой не сделаешь!) предстоящий нам с вами сегодня разговор, неожиданно для себя я пришел к престранному выводу: в полном соответствии с традицией, речь предстоит вести практически обо всем - едва ли не до заявленных в эпиграфе королей и капусты, не говоря уже о материях более привычных, вроде человеческой ментальности и истории, науки и литературы, мужчин, женщин и того, что они друг о друге и думают, и как друг друга представляют... Каюсь, поначалу и помыслить не мог, будто роман, написанный в ставшем уже традиционным не только для Запада, но и для наших палестин жанре "героической фэнтези" способен явить собой столь обширное пространство для суждений, рассуждений и прочих умственных спекуляций. Весьма отрадное, признаюсь, открытие для критика, коему самой природой начертана на веку страстная любовь растекаться мысию по древу.
     Однако начнем все-таки от корней - то бишь с истории; и в первую очередь - с истории жанра, ибо феномен популярности фэнтези хоть и объяснен многократно, однако все еще почитается многими необъяснимым. Слишком углубляться в литературоведческие дебри не стоит - хотя связи фэнтези со сказками и мифами, безусловно, прослеживаются, однако это свойствo, а не кровное родство. И хотя природу жанра давным-давно интуитивно угадал - и насколько же верно! - Льюис Кэрролл, возвращаться к сочинениям которого нам с вами сегодня еще предстоит, но предвидеть век с четвертью назад не только нынешнего засилья, но даже и просто рождения фэнтези, а уж тем более героической, и он, заметим, не мог. Да и как? Зерна-то, конечно, были, как не быть, да иные "упали при дороге и были потоптаны", иные - на камень или в терние; и лишь двадцатое столетие, а ежели быть уж совсем точным, вторая его треть, приуготовили оным семенам "добрую землю". Мне уже приходилось говорить об этом - применительно к творчеству Мэрион Циммер Брэдли, например, или отечественного столпа жанра Ника Перумова. Однако, отнюдь не будучи уверен и даже не питая надежд, что веду сейчас речь исключительно со счастливыми читателями и тем более обладателями книг последних, позволю себе в общих чертах повторить главный тезис; в утешение же тем, кому он не в новинку, напомню максиму Ницше: "Человечество ни от чего не потеряло столько, сколько от забвения банальных истин".
     В начале, как известно, было Слово. И слово, всякий знает, было: Бог. И еще была в этого бога (или богов - монотеизм ли, политеизм, сейчас нам с вами не суть важно) вера. Ибо с помощью идеи божества человек объяснял себе мир, и все окружающее и происходящее делалось понятным - даже тогда, когда оставалось недоступным разумению. Почему восходит солнце или умирает человек? Да потому, что так определено свыше; порядок такой. Понятный ли, непонятный, приятный или безрадостный - но порядок.
     Да вот беда - в благодетельной и благодатной сени Веры между делом подрастало потихоньку Знание. Века неспешливо сливались в тысячелетия, и оно, Знание это, мало-помалу принялось если еще и не теснить веру, то уж во всяком случае соперничать с ней, чтобы впоследствии самому переродиться в некую квазирелигию.
     В нашем европео-христианском сознании (о других народах и культурах речь в другой раз и по иному поводу) в век Просвещения и век Пара и Электричества быстрые разумом невтоны постепенно обретали в глазах пусть не большинства, но очень многих - а может, все-таки и большинства! - ореол святости; Наука же и Прогресс уверенно занимали место Божественной Благодати. А сад Эдемский, совершив умопомрачительный курбет, из альфы, из начала всех начал превратился в омегу - то отдаленное, но неизбежное будущее, что непременно наступит, когда Прогрессивная Благодать осияет весь мир.
     Новая вера требовала и новых вдохновенных гимнистов и псалмопевцев. А поелику свято место пусто не бывает, они и пришли - под жюль-верновскими знаменами "романа в совершенно новом роде, романа о науке"; а чуть позже это диковинное племя, с легкой руки американо-люксембуржца Хьюго Гернсбека (или, точнее, того неведомого - мне, по крайней мере, - нашего соотечественника, что перетолмачил на язык родных осин предложенный "дядюшкой Хьюго" термин), получило наименование писателей-фантастов, творимая же ими литература - соответственно, научной фантастики или, сокращенно, НФ.
     И хотя уже первые ее адепты - начиная с отца-основателя Жюля Верна, не говоря уже о Герберте Уэллсе - прозорливо поставили всеблагость свершений научного прогресса под большой вопрос, вера от того, тем не менее, не пошатнулась. Издержки... а на них, как известно, многое списать можно; и искусство это род человеческий освоил, прямо скажем, в совершенстве.
     Однако настал момент, когда оные издержки оказались непомерно велики - в июле-августе сорок пятого, явившего миру чудовищные атомные грибы, вспухшие над Аламогордо, Хиросимой, Нагасаки. Многими жуткое это Троебомбие было воспринято как потрясение основ. Потрясение же обернулось крушением веры. А поскольку природа не терпит пустоты, за счет этого освободившегося пространства принялось расширять свою экологическую нишу суеверие; немногочисленное, но так-таки не вымершее племя астрологов, прорицателей, колдунов и прочих ясновидцев во всю прыть пустилось плодиться и размножаться. В начале пятидесятых Роберт Хайнлайн от души сетовал, что в газетном киоске на дюжины астрологических журналов так и не сыскал ни одного астрономического...
     И где-то там, в неведомых сопредельных мирах, принялись выбивать пыль из колпаков и вывешивать на солнышко траченные молью мантии многочисленные маги, полировать волшебные палочки колдуны и феи рангом пониже, до нестерпимого блеска надраивать сталь доспехов рыцари... Юные девы дружно взялись осваивать тонкое искусство выездки и дрессировать единорогов, ожили в морях и реках левиафаны, нимфы да русалки... Мириады существ, волшебных и не очень, приводили в порядок свои миры, поджидая гостей или, наоборот, готовясь к визитам в наш.
     Так началось триумфальное шествие фэнтези - энглизированный термин, увы, калeчно-кaлечный, откровенно неудачный, но своего пока нет, и за неимением гербовой приходится обходиться простой... Само собою, существовал он и до того; вернее, существовали его проторазновидности - вроде готического романа и иже с ним. Но теперь эти истоки жанра слились в единый поток, который с каждым годом стал набирать силу. А в последнее десятилетие мазайское половодье это расхлынулось во всю ширь и по отечественным прилавкам - поначалу хлябями чужестранными, а потом уже и своими. Вот в этих последних нам с вами и предстоит вдосталь накупаться.

     II

     Надо сказать, в ту эру торжества рационализма и расцвета НФ, о которой я только что говорил, на земле безгранично торжествовал патриархат (оставим в стороне экзотические племена и народности, пробавлявшиеся полиандрией, погоды они отнюдь не делали; так, приправляли суп толикой перцу). В науке госпожа Ковалевская и мадам Кюри являли собой некое диво-дивное - вроде той, зачаровавшей пушкинское воображение кавалерист-девицы. Что, спешу заметить, ни в коей мере не умаляет их гения. В литературе - фантастической, имею в виду - встречались они еще реже, недаром же в историю вошла (но как!) одна Мэри Шелли. Да и в самих произведениях... Ау, господа любители и знатоки НФ, кто навскидку - да хоть и по зрелом размышлении! - назовет запомнившийся женский образ из классической научной фантастики? Сплошь ведь капитаны немо, сайресы смиты да человеки-невидимки... и по сей день мало что изменилось. Ино дело фэнтези - там прекрасному полу честь и место, и ни фея Моргана, ни фея Сирени ничем не уступают, к примеру, Мерлину или Гассану Абдуррахману ибн Хоттабу. Я далек от мысли связывать буйноцветье вышепомянутого жанра с триумфальным шествием фе-минизма - хотя вопросец для культуролога, a propos, любопытный. Но факт остается фактом: среди авторов НФ - даже в эпоху всеобщего равноправия - женщин не слишком много, да и то иные из них прячут лица под символическими домино мужских псевдонимов, вспомните хотя бы Андре Нортон. Зато писательницам, творящим хоть поту- , хоть посюсторонние миры фэнтези несть числа.
     И в этом немалый резон. Дело ведь не только в атомных бомбах и экологических кризисах - они были не причиной, но скорее последней соломиной на спине несчастного дромадера. Человечество просто устало бежать вперед. Ведь эра прогресса, технической, научно-технической, информационной революций длится, в сущности, от силы пару веков. Что это по сравнению с неторопкой историей предшествовавших тысячелетий? А сколько всего сотворено! Вот и изнурил рывок. А поскольку именно Знание переместило Золотой Век в грядущее, захотелось вернуть его на прежнее место. В былой устойчивый, медлительный мир. Если знание всегда радикально, то вера - охранительна. А это в гораздо большей мере соответствует женской психологии, также охранительной и более консервативной по природе своей по сравнению с мужской. И потому фэнтези соответствует женской душе много больше, чем НФ - что подтверждается, кстати, статистикой не только писательской, но и читательской. Так мудрено ли, что сладостного этого соблазна не избежала и наша с вами сегодняшняя героиня, Мария Семенова - пусть даже потомственный технарь, выпускница Ленинградского (тогда еще) института авиационного приборостроения...
     Правда, к литературе ее тянуло сызмальства, но, во-первых, кого из нас не тянуло? Что ни говори, а нация-то мы все-таки книгочийная... Во-вторых, тяга читательская далеко не всякий раз перерастает в наклонность самому испещрять закорючками бумажные листы; и слава Богу! Причем не по соображениям экологическим - компьютерная эпоха принесла с собою если и не без-, то малобумажность; и даже не по эстетическим, хотя забывать классический афоризм Станислава Ежи Леца: "Прежде чем приняться писать, посмотри, как прекрасен девственно-чистый лист бумаги" - тоже не стоит... Просто каждому ведь свое, и хотя болезнь детской графомании распространена у нас до чрезвычайности широко, переболев ею или счастливо избегнув сей напасти, нормальный взрослый человек, вопреки утопической идее классика, отнюдь не спешит, попахав землю, усаживаться за стихи, а уж тем более за прозу... Впрочем, в Семеновой оба начала уживались (и уживаются) гармонично: "Не помню двух вещей - когда я впервые взяла в руки перо и когда впервые взялась за паяльник", - признается она. В этом смысле она счастливое исключение, ибо многим - особенно в старших поколениях - приходилось в отечестве нашем, давя в себе гуманитарные наклонности, поступать в технические институты исключительно из соображений выживания; прекрасный тому пример, скажем, блестящий поэт, фантаст и переводчик Александр Щербаков. Так что к моменту, когда Семенова осознала себя писательницей, исписаны ею были уже то ли тома, то ли тонны (не знаю, как правильнее исчислять). Не какие-нибудь там рассказики - романы; пространные повествования то "про индейцев", навеянные Майн-Ридом и фильмами про вождя апачей Виннету (книг Карла Мая в те поры у нас не было), то из средневековых рыцарских времен... Была даже придумана собственная Швамбрания - некая центрально-европейская страна, втиснутая меж Польшей и Германией, на просторах коей и разворачивалось действо. Но ежели описывать что-либо, подсказывала въедливая технарская половина, то надо ведь знать, что там и как было на самом деле. Отсюда естественно вытек интерес к истории - отнюдь не поверхностный и год от года делающийся серьезнее. И на смену швамбранству пришли реальные времена и страны - и в первую очередь эпоха и ареал викингов. Родилась серьезная историческая проза.
     Когда с первенцем познакомились домочадцы, - естественные первые читатели у любого из нас, - отец заметил: "Будь я редактором "Детской литературы" - напечатал бы". И вдохновленная таким образом молодая писательница отправилась на набережную Кутузова, где располагалось означенное издательство; произошло сие историческое событие седьмого июля восьмидесятого. Как водится в нашем ремесле, до первой книги оставались еще годы. Но зато она попала в профессиональную среду - литературное объединение "Дружба", руководил которым Валерий Воскобойников. Вскоре после того состоялось мое с Семеновой заочное знакомство. Прочитав две-три ее рукописи, я пришел к выводу - история историей, сам ее весьма почитаю, но этой писательнице прямая дорога в фантастику. Насколько понимаю, мнения этого ей никто не передавал; да и передали бы - что с того? Обращение в жанр - процесс естественный, сродни избирательному падению жучков в сладкий октябрьский эль; волевыми решениями тут ничего путного не добьешься. И верно, первой увидела свет добротная реалистическо-историческая проза Семеновой - "Лебеди улетают", "Пелко и волки". В начале девяностых она занялась еще и переводами, причем и в этой области успела сделать немало. Но... вот он, "Волкодав". О нем и поговорим.

     III

     Оговорю сразу же: я ни в коем случае не намерен подвергать роман школярско-академическому разбору в духе

     Тот ахеец, сей - троянец,
     Тот святой, а этот шельма,
     как писал некогда Василий Бетаки. Занятие это и малоинтересное и непродуктивное. Куда любопытнее, на мой взгляд, некоторые возникающие по ходу чтения соображения и ассоциации, касающиеся как самого повествования и его героев, так и жанра в целом, предмет для рассуждений о котором нами еще отнюдь не исчерпан.

     Прежде всего, "Волкодав" - произведение, чрезвычайно органичное для русской литературы; и вовсе не потому, что на русском языке написано. Это классические барсовы пятна, коих - к счастью ли, к сожалению ли - нам сменять не дано. Мы вырастаем в своей культурной среде, проникаемся традициями ее и духом; и обладаем не только индивидуальным сознанием, но и неотделимы от многоуровневой коллективной ментальности со всеми ее предпочтениями и мифами. Русский Конан? Да не может это Говардово детище обрусеть! Не вписывается оно в традиции отечественной словесности. Подражание слепить, очередное продолжение написать - ничего нет проще. Но не писательское - по большому счету - это занятие. Не из пренебрежения говорю. Но ежели уж виноград, будучи пересажен на иную почву, меняет вкус сока лоз, так что о литературном персонаже говорить! Написанный нашим литератором, Конан либо перестанет Конаном быть, либо не станет русским, tertium non datur. Вот ведь, например, отмечен-ный Беляевской премией 1995 года превосходный роман петербуржца Святослава Логинова "Многорукий бог далайна" - казалось бы, и фэнтези, и сугубая отвлеченность, и квазимонгольский антураж, а произведение-то по самой сути сугубо русское, чем и интересно, и что, кстати, отмечалось уже умными критиками. Не сомневаюсь, то же самое и о семеновском творении еще скажут.
     Открывается ларчик, между прочим, без затей. Всякий Конан (и не он один - типовой протагонист западной героической фэнтези вообще) - это прежде всего действие, действие и еще раз действие; никаких рефлексий; торжество бихевиоризма, этим направлением психологической науки, кстати, в немалой мере и порожденное. Причем, надо сказать, такой тип героя свойственен вовсе не только фантастике во всех ее разновидностях, но также и детективу, и триллеру и иным прочим жанрам. Особенно хорошо это демонстрирует кино. Если вы возьмете какой-нибудь достаточно старый фильм о той же космической агрессии какой-нибудь, то там управится со всем яйцеголовый профессор, рефлектирующий (в меньшей мере, чем у нас сие принято, но все же) интеллектуал. Однако, как было уже сказано, вера сменилась. И теперь так же лихо совладает с любыми проблемами исключительно Мистер Действие, какой-нибудь квадратноподбородчатый шериф в компании экстрасенса-окукультиста-мага. И маги, и магия, и прочие чудеса в "Волкодаве" есть; но написано все это по принципиально иному рецепту. Ибо интересовала писательницу не внешняя судьба героя, не боевые его искусства и подвиги (хотя куда же без них - жанр требует... Семенова даже, не желая с присущим ей педантизмом учинять в тексте всяческих "стремительных домкратов", сама начала заниматься восточными единоборствами - отсюда и достоверность описаний, которая не может не броситься в глаза); нет, ей все-таки в первую очередь важна судьба его внутренняя. То есть то, чему всегда отдавала пальму первенства российская изящная словесность. Особой заслуги писательницы, впрочем, тут нет - она просто не могла иначе; природа не велит. Заслуга в другом.
     Но тут надо позволить себе небольшое отступление и поговорить о героизме вообще. Надо заметить, отечественное к нему отношение наособицу от европейского. Собственно, успех героической фэнтези на Западе именно этому обстоятельству и обязан. Авантюры - да; приключения - да, вплоть до самых рискованных; но героизм в нашем понимании... За всю Вторую мировую у американцев сыскался один собственный Александр Матросов - звали его Роджер Янг; у нас их были сотни, если не больше. И обязаны мы этим отнюдь не тяжкому наследию Советской власти - корни уходят на всю глубину русской истории. Наши предки ратоборствовали со всем миром: от природы (зона рискованного земледелия ведь, идею битвы за урожай не большевики придумали) до всех и всяческих иноплеменников; от одних оборонялись, других сами покоряли, но воевали все века исправно и неустанно. Отчего, естественно, не могло не выработаться и военное общественное сознание. В коем всегда есть место подвигу. Борьба из средства достижения цели превратилась в единственно мыслимые способ и форму существования. Рационализму тут не место. Первый таран в ленинградском небе, подвиг Виктора Талалихина восьмого августа сорок первого года, потряс, например, сыновей Туманного Альбиона, также ведших ожесточенную войну в воздухе - Битву за Англию. Но в британских головах не укладывалось, как можно ради одного сбитого вражеского самолета пожертвовать летчиком, который, останься жив, еще не одного аса противника сбил бы... Восхищались они, конечно, но - содрогаясь, о чем немало, кстати, написано... Тема необъятная, серьезнейшая, и потому сказанным ограничусь - об этом монографии писать впору, так ведь по другому случаю. Но вывод ясен: на Западе героическая фэнтези и родилась, и обрела популярность именно в силу чужеродности массовому сознанию, как некая поразительная и увлекательная диковина. У нас же она пользуется успехом именно в силу органичности для отечественного менталитета.
     А что же наш Волкодав? Герой без героики? Но он же натуральнейшим образом всякие героические деяния совершает, как и положено по статусу. Ведь что такое подобный персонаж? Основная его функция определена еще Кэрроллом:

     Бострый меч берет он в руки,
     Стрембежит в лесной овраг,
     И в овраге у корняги
     Ждет, когда нагрянет враг.
     Тяглодумчиво стоящий ,
     Ожидает он, и вот,
     Бурворча, бредет сквозь чащу
     Пламеглазый Тарбормот.

     Ну а дальше, как положено, и он крикнет, и меч жикнет, и: "Уррабраво! Привеслава!" - кто-нибудь уж обязательно воскликнет, ликуя и восторгаясь... Так и что с того? Нужна, еще как нужна подобная литература, и сам я беру очередную книгу всякий раз с ожиданием радостной встречи (не оказалось бы только, что халтура это - но где ж ее нет!).
     Да только "Волкодав" - роман хитрый. И все положенное тарбормотство в нем имеется. Но главное за ним, в глубине. Ведь написан он как раз о том, как человек медленно и с трудом научается жить, а не вечно воевать. Или, скажем так, жить, воюя, а не воевать, живя. Это вопрос примата; классическое: человек для субботы или суббота для человека? И то, что сюжет, стержень романа именно таков - уже не природа, но безусловная заслуга таланта Марии Семеновой. И книга в этом смысле, на мой взгляд, не только интересна, но и весьма актуальна сейчас и здесь.
     Впрочем, не только в этом - при всей значимости мало было бы и слишком просто; не для нас с вами - для Семеновой прежде всего. И посему ставит она еще одну проблему - и ставит, и решает, насколько возможно это для произведения художественного.
     Идея мести всегда привлекала внимание. Но обыкновенно представляется нам, будто все это - где-то там, на Корсиках да Кавказах; вендетты, кровники... И как-то упускается из виду, что сами мы - народ если не мстительный, то вымещающий. Не случайно в массовом сознании нашем вопрос "Кто виноват?" всегда преобладает над "Что делать?". А найти виновных, покарать - и все как-нибудь уж само собой сотворится должным образом... И даже в эпоху православного ренессанса забываются почему-то, мимо сознания проходят слова Писания: "Мне отмщение, и Я воздам". И Волкодав в этом смысле - плоть от плоти нашей. Однако ограничься все точным портретом - невелика, признаться, была бы ему цена.
     Ан нет. Зачаровывает месть - факт, освященный традицией. В первую очередь, романтической, а какая же фантастика и тем более фэнтези без романтики? На ней основана, например, неувядающая слава "Графа Монте-Кристо", блестящего романа, талантом Дюма-отца выращенного из довольно банального уголовного дела. Но, как сказал когда-то покойный Илья Иосифович Варшавский, "месть иссушает душу". И что сталось с душою Эдмона Дантеса? Бог весть - тут-то роман и завершается. В этом смысле "Волкодав" я с куда большим правом назвал бы продолжением бессмертного творения Дюма, нежели те сиквелы, что красуются сейчас на прилавках. Там продолжается фабула, но почил в Бозе выхолощенный сюжет; здесь - на совершенно ином материале, в рамках принципиально другой фабулы сюжет обретает развитие. Он начинается там, где бывший узник замка Иф завершил свою эпопею. Месть свершена. И дальнейшее теряет цель и смысл.
     Утрата смысла, целевое голодание, как все это хорошо знакомо, не правда ли? И вот на протяжении всего романа Мария Семенова ведет Волкодава к пониманию нехитрой, в сущности, но столь важной истины: конечных целей человеческая жизнь не может и не должна иметь; тех, за которыми зияет уже только ничто. Как известно, труднее всего давать ответы на простые вопросы. Разрешать простые психологические, нравственные, художественные задачи ничуть не легче. И потому особенно отрадно мне было, читая, убедиться, что писательнице это удалось.
     Удалось далеко не в последнюю очередь потому, что Семенова - писательница в изначальном смысле этого слова. Она ощущает, что художественная литература - от художника, а изящная словесность - от изящества. И не просто излагает некоторые мысли, тезисы, события, но повествует и описывает; и находит точные слова; и ставит их в должном порядке, что встречается в наши дни, увы, не столь уж часто. "Поэзия, прости Господи, должна быть глуповата," - обронил некогда классик, и иные творцы последующих времен искренне изгоняли мысль из текста, напрочь выкинув из головы, что сам -то классик глупого за свою жизнь ничегошеньки не написал; мудр был, аки Змий. Но и наоборот, столь же старая ложь, будто мысль должна преобладать над художественностью, засевшая в извилинах, также не способствует творческим успехам. Ведь что бы ни превалировало - все равно перекос. А должно быть двуединству; это лента Мёбиуса, это янь и инь. Не знаю, точный ли технарский расчет привел Семенову к пониманию всего этого, чутье ли, которое от Бога - да и суть ли это важно? Важен результат, тот, что перед вами. Роман, который интересно читать, не только следя за цепью событий, но любуясь вязью идеально, словно кольца кольчуги, подогнанного плетения слов.

     IV

     Конечно, прелесть героической фэнтези именно в герое (простите невольную и неизбежную тавтологию!), который - сплошь aes triplex; но уж совсем прекрасно, когда он не быстро действующий медный истукан, а наделен душою живою.
     Кстати, позвольте напомнить: наделение душою изначально суть функция, привилегия и право божества. Но ведь и писатель - как и всякий художник вообще - не случайно именуется творцом; разве что со строчной, не с прописной. Он - демиург, творящий собственные миры и заселяющий их живыми душами, которые не менее реальны, нежели существа биологические, вот разве что плодиться и размножаться не способны... В сознании уже минимум двух поколений живет крылатое: трудно быть богом. Трудно. Но как же хочется!
     Фантастика - независимо от жанра - всегда была в той или иной мере актом миротворения. И Семенова, в ладу с традицией, перейдя от истории реальной, которая, в сущности, занимаясь тем же самым, прячется при этом за полумиф реконструкции реально былого, к откровенной фэнтези, начала с учинения собственного мироздания. И не только в силу невероятной притягательности самого процесса, а главным образом потому, что в нашем мире все-таки суеверия - они суеверия и есть, и ежели не переплюнул ты трижды через левое плечо, то ничего с тобой, собственно, не случится. Разумеется, каждому по вере его, но это ведь - субъективно; это из области психологии... А метафору хочется овеществить, сделать ощутимо реальной. Для чего и нужен мир, где не отслужишь заупокойную - и придут ночью мятущиеся души, пропадешь без осинового кола... Однако ограничься писательница созданием подобного традиционного полигона воображения, тут и говорить особенно не о чем было бы.
     Наверное, вы уже успели заметить, - если роман прочтен, а я не льщу себя мыслью, будто предисловия да послесловия читают до, - что мир "Волкодава" (романа, а не героя) для фэнтези достаточно традиционен. Квазисредневековье, столь милое сердцу, вновь взыскующему Золотого Века в минулом, а не в грядущем. Не зря милое - стиснутые ограничениями нашего мира, мы охотно мним себе в давешнем недостающую свободу, коя была, спору нет, но стоила так дорого, что не знаю, всяк ли почитатель Конана и любитель ролевых игр согласится эту цену платить. Но всякая традиционность - неизбежно таит зло прокрустации. Где же выход?
     В том, чтобы расширить мироздание. Сделать привычный фэнтезийный мир одним из миров. Он, правда, сразу теряет внутреннюю завершенность и гармоничность, как это происходит едва ли не с любой частью от целого. Ну и что - ведь идеальная гармония, как известно, синоним смерти, ибо жизнь, она всегда в путанице противоречий. Ведь именно они двигают историю, о конце которой можно, как модно это нынче делать, рассуждать - рассуждать сколько угодно, так от усталости же... Той самой, в коллективном бессознательном поселившейся усталости, что и заставила отречься от веры в Знание, что настойчиво влечет смотреть назад, а не вперед... Так вот, потеряв толику гармоничности и завершенности, мироздание, сотворенное Марией Семеновой обретает зато объемность и жизнеспособность. Вот только судить об этом всерьез пока, увы, рано. Открывается ведь идея лишь в конце романа, вернее - приоткрывается. А дабы понять, что же замыслено демиургом, придется ждать - ждать выхода второго романа, каковой, насколько я понимаю, не за горами. Но и там весь замысел не обнаружится - ведь, как говорит Семенова, роман должен превратиться в трилогию... Не знаю, как вам, досточтимые дамы и господа, но мне очень интересно будет на это взглянуть.
     И тогда, возможно, мы продолжим нынешний разговор - ибо материала для бесед Мария Семенова предоставляет в избытке. Надеюсь, ожидание наше, будучи по определению томительным, утомительным все-таки не окажется. Помните кэрролловского Плотника, с достоинством заметившего: "Так и быть, мы можем подождать"? Тем более, что все равно придется...

     Андрей БАЛАБУХА

 


Copyright and powered by Citadel of Olmer


[an error occurred while processing this directive]